– Может быть, Засимский?.. Неужели сам Засимский?.. – заволновался сердцеед. – Вот так история!..
Марья Степановна загадочно улыбалась.
– И скажите… нескромный вопрос… это серьезно?
– Не-е зна-аю.
Акцизный поцеловал ей руку и побежал сплетничать.
– Вы слышали новость насчет Синицыной и князя Засимского?..
– А что?
– Да неужели ничего не слыхали?.. Все давно знают.
– Быть не может!..
– Ну вот еще, спорить будете!..
– Удивительно, что она в нем нашла? Старик, некрасивый…
– Старик?! А титул, а общественное положение?..
– Действительно! Одного не понимаю – что он в ней нашел? И давно это у них?
– Не знаю наверное, но, кажется, года два, – опираясь на собственную интуицию, определил акцизный.
Собеседница его немедленно оделась и поехала к Ручкиной, приятельнице Синицыной.
– Ах, Анна Петровна! Все-таки это ужасно. Бедная Марья Степановна! Так подпасть под влияние этого старикашки Засимского! И что она в нем нашла? Хоть бы вы на нее как-нибудь воздействовали.
Анна Петровна обиделась, что все, по-видимому, знают об этой интересной истории, а Синицына, несмотря на свою дружбу, от нее все скрыла.
– Н-да, – притворилась она, что давно все знает. – Я много раз ставила Мари на вид ее недостойное поведение. Но ведь она так упряма. У нее прескверный характер.
– Да, да, вы правы, – обрадовалась гостья. – Синицына и заносчива, и неприятна. Не понимаю, что он в ней нашел, этот несчастный старик? И говорят, это уже давно, чуть не десять лет.
– Да, да. Я знаю. Этот роман уже не новость. У них взрослые дети.
– Какой ужас, какой ужас!.. – радовалась гостья.
Вечером Анна Петровна отправилась к Синицыной.
– Мари!.. – сказала она трагически. – Не отрицай – я все знаю.
– Ты о чем? – удивилась Синицына.
– О чем? О вашем романе с князем Засимским, вот о чем!.. – отчеканила Анна Петровна. – И тебе не стыдно? Зачем ты скрыла от меня? И это называется дружбой?!
– Ах, Анета! – испугалась Синицына. – Я сама ничего не понимаю! Ради бога, скажи скорей, что про меня говорят?
– Да все. Все известно. Скажи только – давно это у вас?
– Ничего не понимаю… Должно быть, с сегодняшнего утра.
– Как? Ты любишь его только с сегодняшнего утра? – удивилась гостья.
– Нет, я, напротив, я отвергаю его. Я сразу решила – ни одного поцелуя…
– А он?
– Я… ничего не знаю, – искренно призналась Синицына.
– Так, значит, это ложь, этот ваш многолетний роман? Мари, заклинаю тебя, говори правду!..
– Многолетний роман? Ничего не понимаю. Я видела его всего один раз и почувствовала, что он потерял голову. И… больше ничего. Я неприступна…
Гостья расчувствовалась.
– Дорогое дитя мое! Какой ужас! Так это, значит, он сам распускает о тебе гнусные слухи и портит твою репутацию! О, низкий человек!..
– Ты думаешь? Зачем же это ему?
– Чтобы лучше поймать тебя в свои сети. Женщина с испорченной репутацией, сама понимаешь, уж не будет особенно дорожить собой.
– Какой он, однако, тонкий человек! – с плохо скрытым восторгом прошептала Синицына. – И какой хитрый! Знаешь, Анета, он делал вид, что велел мне звонить только из-за моего дела. Ха-ха! Я-то, положим, сразу догадалась.
– Ну, будь же осторожна с этим коварным стариком, – посоветовала подруга, уходя.
А Синицына, оставшись одна, села к туалетному столу и долго рассматривала свой профиль в два зеркала. Потом чарующе-гордо улыбнулась и сказала, кивнув себе головой:
– Здравствуй, княгиня Засимская!..
Елка догорела, гости разъехались.
Маленький Петя Жаботыкин старательно выдирал мочальный хвост у новой лошадки и прислушивался к разговору родителей, убиравших бусы и звезды, чтобы припрятать их до будущего года. А разговор был интересный.
– Последний раз делаю елку, – говорил папа-Жаботыкин. – Один расход, и удовольствия никакого.
– Я думала, твой отец пришлет нам что-нибудь к празднику, – вставила maman-Жаботыкина.
– Да, черта с два! Пришлет, когда рак свистнет.
– А я думал, что он мне живую лошадку подарит, – поднял голову Петя.
– Да, черта с два! Когда рак свистнет.
Папа сидел, широко расставив ноги и опустив голову. Усы у него повисли, словно мокрые, бараньи глаза уныло уставились в одну точку.
Петя взглянул на отца и решил, что сейчас можно безопасно с ним побеседовать.
– Папа, отчего рак?
– Гм?
– Когда рак свистнет – тогда, значит, все будет?
– Гм?
– А когда он свистнет?
Отец уже собрался было ответить откровенно на вопрос сына, но, вспомнив, что долг отца быть строгим, дал Пете легонький подзатыльник и сказал:
– Пошел спать, поросенок!
Петя спать пошел, но думать про рака не перестал. Напротив, мысль эта так засела у него в голове, что вся остальная жизнь утратила всякий интерес. Лошадки стояли с невыдранными хвостами, из заводного солдата пружина осталась невыломанной, в паяце пищалка сидела на своем месте – под ложечкой, – словом, всюду мерзость запустения. Потому что хозяину было не до этой ерунды. Он ходил и раздумывал, как бы так сделать, чтобы рак поскорее свистнул.
Пошел на кухню, посоветовался с кухаркой Секлетиньей. Она сказала:
– Не свистит, потому что у него губов нетути. Как губу наростит, так и свистнет.
