– Чтобы всем было хорошо видно, – Гущин уселся в кресло. – Так вот, дело у нас проходило по убийству солдата в Железнодорожном. Раскрыли мы его, свои же его вояки по башке тюкнули, а труп с территории военного городка выкинули на плотину. Там тело и обнаружили. Это девяностый год был, я как раз только-только перешел с Петровки в областной главк на повышение и туда выезжал лично. Так что плотину-то я помню, а вот окрестности – хоть убей. Сейчас воскресим в памяти.
На плазме возникло изображение – цветное отсканированное фото из старого ОРД.
Плотина над какой-то запрудой.
– Что еще есть? Труп не нужен, только панорама местности, – попросил Гущин оперативника за ноутбуком, выводившего изображение на экран.
Снимок крыши сквозь деревья. Потом снимок деревянной торговой палатки синего цвета с надписью «Молоко». За ним возник снимок узкого шоссе – бетонки, по обочинам заросшей кустами. Еще один снимок – забор каменный, покрытый гнойно-розовой штукатуркой с колючей проволокой поверху.
– Так крупнее, есть фото ворот? – Гущин подался вперед.
Возник еще один снимок – то же место, тот же забор с проволокой, только перспектива иная. Над забором виднелись верхушки елей и крыша – судя по высоте, особняк примерно в три этажа.
– А ворота?
– Больше снимков прилегающей местности нет, только фотографии места происшествия.
– Тогда делайте крупнее. Еще, еще… Вот тут у нас машины у забора припаркованы. Вот этот фрагмент максимально укрупнить – и в работу.
– Вообще, конечно, интересное сочетание названий в вашем списке, – сказал Жужин. – И все связано с радиацией. А у нас про Чернобыль речь. Из этой конторы звонили в приемную семью ребенка, интересовались анализами. А чем номера машин припаркованных помогут? Столько времени прошло ведь.
– Все равно проверим, кому машины принадлежали, кто туда ездил. Это снимки девяностого года, шарашка еще существовала. Может, всплывут фамилии сотрудников. Конечно, это долгий путь – придется запрашивать банк данных ГИБДД – архив картотеки, а это сведения двадцатилетней давности, тогда еще без компьютеров картотеку шлепали. Но все равно проверим. Через Академию радиационной защиты и НИИ радиационной медицины тоже сделаем запросы, но на ответы столько времени уйдет… В контору сделаем пару звонков, может, и с Лубянки что капнет, только на это надежды мало.
– А что это нам все даст? – Жужин сделал нетерпеливый жест. – Мне ведь либо обвинение предъявлять, либо… вы сами знаете.
– Когда занимаешься сыском, сынок, – снисходительно заметил Гущин, – наперед ничего знать нельзя. Считай, что мы делаем все возможное – ради НЕЕ, как ты тут недавно высказался. Ради Марии и этих двоих бедняг – Вероники и Сергея из Воронежа.
Катя снова хотела было сказать полковнику: а не худо вам самому поглядеть на Новый Иордан, вас там заждались. Но она промолчала.
Гущин ведь просил ее ОБ ЭТОМ держать язык за зубами.
Дождь вылился на город до последней капли, выжимая тучи досуха, рассеялся мокрой пылью по крышам, деревьям, тротуарам.
И все этой ночью – отмытое, чистое – сияло новизной и свежестью. Никакой грозы, никакого грома, лишь где-то там сверкали зарницы.
Катя, вернувшись домой в свою квартиру на Фрунзенской набережной, долго не могла уснуть – лежала, ворочалась в постели. Когда дождь прошел, она открыла балкон, смотрящий прямо на Москву-реку, раздвинула шторы.
Зарницы вспыхивали и гасли. Словно где-то работал мощный пульсар, сеявший сполохи на небе, словно там что-то тлело и чадило – неугасимо. Угли забытого костра.
Угли костра, зажженного в Ордынском лесу.
Отблеск тайного пожара в местах иных.
Ах, давно, давно это было. Так давно, что хоть и не забыто совсем, но забыто почти, с трепетом и страхом, вычеркнуто из повседневности.
Зачем это вспоминать? Ведь случилось и прошло, и если не кончилось, а все еще тлеет, горит, то это там, не здесь, далеко.
И ветер больше не носит над лесами радиоактивную пыль.
Говорят, тысячи лет пройдет… если он, конечно, случится, этот окончательный распад…
А дети, что были зачаты тогда, выросли, превратившись в мужчин – молодых и стройных.
Как те деревья в тех тайных лесах в той «зоне» – ясени и дубы, меченные радиацией, чью древесину нельзя использовать даже на дрова.
Катя лежала, скорчившись на постели, как младенец в утробе матери, сжавшись, стараясь не думать об этом.
Как это порой показывали по телевизору – серые многоэтажки, брошенные, зияющие провалами разбитых окон.
Карусель-колесо в парке, проржавевшее насквозь.
Кладбище пожарных машин, «Скорых», грузовиков, тягачей, танков, вертолетов, самолетов, автобусов, тракторов, экскаваторов – техника, которую оставили гнить там до скончания времен, пока металл и пластик, источающий радиацию, сам собой не обратится в прах.
Вот, пожалуй, и все… Все картинки Чернобыля – растиражированные и уже, как и все известное, успевшие набить оскомину.
Все, что знала и помнила Катя об этом.
Шприц, извлеченный из старой потрепанной «советской» сумки. Ампула с лекарством…
