Ян Каминский старался не верить близнецам и не следовать их советам. Они не нравились ему. Он чувствовал дразнящее дыхание угрозы, исходящее от Дана. Будто их битва еще впереди. За участием и милосердием Дины тоже скрывалось что-то… Он и сам не мог понять, что именно. Но ее дружелюбие было напускным, Ян это чувствовал. Он никогда не замечал, кто из них троих выигрывал в той детской игре. Просто потому, что игра была всего лишь предлогом, чтобы заставить его, Яна, сидеть к ним лицом.
И все же в больнице в те редкие дни, когда его отпускала головная боль и не корчил приступ, он пытался читать. Великий Гэтсби и пантеон характеров Достоевского, шахматист Цвейга с расщепленным разумом, чудовище доктора Франкенштейна, сильные люди Хемингуэя, голова профессора Доуэля, страшилки Эдгара По: ворон и колокол, маска красной смерти, Анабелл Ли (как будто пациентам было мало своих кошмаров)… Он перечитал все, что можно было найти в больничной библиотеке.
Чтение давалась ему с трудом. Он медленно разбирал то, что написано на странице. Буквы плясали и не хотели объединяться в слова. Вместо написанного в его сознании возникал какой-то другой текст, и Ян не мог понять, откуда он берется. Если бы он был внимательнее, то понял бы, что ему доступно то, о чем читатель может лишь мечтать: Ян мог «читать» мысли автора.
Он удивлялся, насколько человеческий разум изобретателен в выдумке. Как людям нравится создавать злодеев и героев, дирижировать вечной битвой добра и зла. Они складывают образы в слова, как в сундуки, и думают, что творят новый мир. А на самом деле повторяют мир старый. Прописывают свою судьбу, которая давно запечатлена у них на ладонях.
С пляжа Хиккадувы они вернулись к позднему обеду. Ада вздрогнула от неожиданности – жуткий крик разгневанного существа, рык льва раздался сверху, с верхнего этажа башни дона Гильяно:
– Ян!
Антонио тут же наябедничал, задрав голову:
– Он остался на пляже. Медитации какие-то на закате. Совсем очумели буддисты-ботаники. А вот с Адой где-то весь день гулял.
Дубовая дверь наверху захлопнулась с таким треском, что Ада вжала голову в плечи – вот-вот посыплются потолочные балки.
За столом дон Гильяно указал Аде место рядом с собой. Она повиновалась. Антонио Аменти был указан стул по другую руку. Тот со смиренной почтительностью сел, руки сложил на коленях, даже не прикоснулся к салфетке. Мол, бейте меня, казните, рубите пальцы. Но что-то хитрое, бесовское притаилось в его позе.
– Куда вы отлучались? В деревню? – спросил дон Гильяно у Ады. Антонио вскинул голову. Глаза Аменти так и сверлили: соври или умри. И Ада знала, как врать так, чтобы говорить одну лишь правду:
– Ян знакомил меня с местной кухней. Мы дошли до главной дороги. И ели блинчики «ротти» в кафе. По мне так это ужасная забегаловка. Но блинчики были вкусными.
Дон Гильяно смотрел на нее своим особым взглядом: его не выдерживали лжецы и клятвопреступники. Они начинали плакать, как дети, и сознавались во всем. Но Ада отвечала ему ясными глазами, ни одна морщинка не пролегла у нее между бровей. Она смотрела на него, как сама невинность, хоть он доподлинно знал, что она лжет.
– О чем вы говорили?
– О литературе. Кажется, вы, дон Гильяно, дали ему рассказы Сэлинджера из своей библиотеки? Об американской классике мы и говорили.
Дон Гильяно дернул за угол свою салфетку так, что она хлопнула, как парус.
После обеда в Мужской гостиной Антонио и Андре чествовали как великих героев, которые не побоялись нарушить правила Дома. Анжелин снисходительно улыбалась, девчонки смотрели на нее и Аду с восторгом, но открыто высказать свое восхищение не решались.
– Почему же нас не наказали? – спросила Ада у Антонио, когда тот освободился от восторженных поклонников.
– А! – закричал победно Антонио. – Хочешь, чтобы тебя наказали? Давай я тебя накажу. Я, знаешь ли, мастер по порке! Есть отличные позлащенные розги! Почти новые, XVII столетия, королевских особ ими секли, между прочим. Вступишь в королевский клуб. Есть ремень с шипами и клепками. Могу и на цепях подвесить, если надо. Отличные цепи у дона Гильяно в подвале завалялись. А еще есть испанские сапоги, и дыба там стоит не при делах – уже два века. О кандалах и колодках я вообще молчу – там их столько, как в модном магазине, – только размер подбирай.
Ада терпеливо выслушала его тираду, понимая, что без ерничанья Аменти не будет собой. Выдав весь запас скабрезностей про пытки и садомазохизм, Антонио стал серьезен:
