Кокон между тем уже падал, круто заворачивая вниз, облака приближались, сперва лениво, но с каждой секундой всё быстрее и быстрее. Ух! Я ныряю в облачный слой, ещё несколько секунд - и облака расступаются. Под ногами расстилается жёлто-зелёно-багряный лесной массив, прорезанный ниточками дорог, невдалеке виднеется серо-свинцовая водная гладь - Селигер. Я будто падаю без парашюта, только ветер не хлещет в лицо и не рвёт одежду. Кокон проваливается в лес и почти мгновенно останавливается, будто воткнувшись в грунт. Кресло подо мной исчезает, по телу пробегает неприятно щекочущая волна, и я обнаруживаю себя стоящим в нелепо-раскоряченной позе посреди двора, в десяти шагах от знакомого крыльца с врезанным в древнюю бревенчатую стену круглым люком.
– Садись, Рома. Нет, лучше у стены, и возьми вон ту подушку для спины, так тебе будет удобнее. Разговор будет долгий.
Мы сидим на пушистом ковре, розовом, с блуждающими в глубине голубыми, зелёными и жёлтыми размытыми огоньками. Над головой, как обычно, матово-светящийся белым неярким светом потолок, на стенах развешаны какие-то штуковины. Необычно, но красиво. Впрочем, мне некогда отвлекаться.
Напротив меня сидит по-турецки мама Маша, буквально на расстоянии вытянутой руки, едва не касаясь моих коленей своими. И никакого на этот раз комбинезона. Вот интересно, они вообще никого никогда не стесняются?
– Стесняться можно только уродливого - она смеётся своим роскошным контральто - а я вроде ничем таким не страдаю.
Да, это святая правда.
Она наклоняется ко мне, глядя мне в глаза. В упор. Да, и глаза у неё что надо - громадные, густо-синие, сияющие, в обрамлении длиннющих густых ресниц. Точь-в-точь как у моей Ирочки.
Я никак не могу разобраться в её мыслях и эмоциях - они клубятся, роятся. Нет, я всё-таки слишком туп для такого дела.
Мои щёки обхватывают горячие ладони, сияющие глаза занимают всё поле зрения, и я вдруг ощущаю на своих губах лёгкий щекочущий поцелуй. Будто пёрышком. Ну и?
Я наконец-то сообразил.
– Мама Маша, вы проверяете, можно ли соблазнить вашего зятя?
Первый раз я вижу её смущённой.
– Ты прав, Рома, это не очень корректная проверка. Видишь ли, меня посетила запоздалая, но дикая мысль - может быть, на месте Иоллы сгодилась бы любая… самка нашего вида? И у тебя просто глубоко спрятанная ксенофилия, которую я не смогла сразу определить?
– Ксено…чего?
– Ксенофилия. Патологическое влечение к самкам чужого разумного вида.
Вот теперь я разъярен.
– А дед Иваныч обвинял меня в зоофилии. Мне шьют новую статью?
– Ну-ну…
– Никаких ну-ну. Мне очень жаль, мама Маша, но свой шанс вы упустили. Надо было вам самой врезаться тогда в УАЗик, может, что и получилось бы. А теперь всё. Заявляю вам официально, что я испытываю патологическое влечение лишь к одной-единственной, как вы выразились, самке вашего вида - к вашей дочери. К моей Ирочке. Более того, я собираюсь и буду испытывать к ней патологическое влечение даже после того, как она перестанет быть самкой вашего вида. Может быть, вы легко справлялись с эсэсовцами, но имейте в виду - я так просто не сдамся.
Она смеётся своим изумительным контральто.
– Да, это будет трудно. Прости меня, дуру, я виновата.
Я медленно остываю, переводя дыхание.
– Должен отметить - у вас семейная склонность к странным психологическим экспериментам. Вы ни за что ни про что пытаетесь соблазнить собственного зятя. А ваша дочь имеет привычку хвататься ногами.
Вот теперь она смеётся по-настоящему, даже голову закинула слегка. И я смеюсь.
– Ладно, забыли… Вы хотели меня видеть зачем-то?
Она перестаёт смеяться.
– Да, Рома, хотела. И называй меня, пожалуйста, на "ты", а то мне всё время кажется, что меня много.
– …Биоморфы обладают весьма высокой пластичностью, Рома, и можно придать ей любой вид - от высокой тонкой блондинки до могучей негритянки.
– Я уже говорил ей, и вам повторяю - я приму её любой.
– Да-а? И горбатой рябой толстухой, рыжей, беззубой и подслеповатой?
– Вы же не сделаете этого, не станете намеренно уродовать свою дочь?
– Разумеется, нет. А тебе я говорю - не пренебрегай такой возможностью. Редко кто из ваших здешних мужчин имеет такую возможность, получить в жёны свой идеал, не только духовно, но и физически. И я знаю жизнь - красота имеет огромное значение, хотя и не решающее. Мне бы хотелось, чтобы ты не просто принял её, а не отрывал глаз. Так вот, Рома.
Я растерянно молчу. Да, конечно. Но я так привык к её милому личику, с острым подбородком, маленькими розовыми губками и искристыми глазами на пол-лица, что даже не представляю её иной.
– Я не знаю, мама Маша. Я правда не знаю.
Она тяжко вздохнула.
– Ладно, беру командование на себя. На, глотай не жуя.
Опять шарик от подшипника. И пилюли у них не как у людей…
– Не отвлекайся. Смотри мне в глаза…
…
