— Зачем ты позволил ему обмануть старуху? Это подло, — сказал Писатель.
— Ты сам молчал.
— Я растерялся.
— Мог бы вернуть, если такой честный! — рассердился Парфен. — Знаю вас, щелкоперов! Ты сам в душе в сто раз подлей Змея. Но Змей поступил искренне и непосредственно, а ты ему позволил! Но обязательно потом о совести поговорить! Ненавижу!
— Ты играешь в циника! — презрительно сказал Писатель.
— Да, я циник! А ты, если мир расколот и трещина проходит через твое сердце, откажись от пива!
Писатель только хмыкнул, поражаясь алогичности и несуразности предложения Парфена.
…И вот он, Момент Первого Глотка!
Змей и пластиковым стаканчиком разжился, чтобы все культурно. Он налил сперва Парфену (который первый пришел к нему и которому он был должен), затем Писателю (который пришел позже, но тоже гость), а уж потом себе, и все три порции были абсолютно равновелики, если б кто-то досужий вздумал измерить их, то, будьте уверены, в каждом стакане оказалась бы ровно треть поллитры, то есть приблизительно — 166, 6666666667 миллилитра. Жидкое блаженство пролилось сквозь горячие и сухие горла их, проникло в истомленные желудки, а потом какими-то неведомыми путями стало растекаться по жилочкам. Писатель угостил друзей сигаретами (уж этого у него всегда запас был, потому что без табака он не мог работать), они постояли, покуривая и ласково поглядывая друг на друга, а потом пошли навстречу судьбе, уверенные, что теперь она будет милостива к ним. Они позволили себе даже лирическое отступление от действий: остановились у витрин недавно открытого магазина «Три медведя» и последовательно охаяли всю мебель, которая им была видна: безвкусно, пошло и до противного дорого.
— Мне бы верстачок, я бы из вот этого ящика венское кресло сделал! — сказал Змей, тыча пальцем в большой ящик из неструганых досок, лежащий у крыльца.
Писатель, показывая, что он уважает Змея и его намерения, осмотрел ящик и даже приподнял его, оценивая тяжесть древесины.
И сказал:
— Там за ним валяется что-то. Какой-то сверток. На бумажник похоже, только раздувшийся какой-то, большой слишком.
— Я сто раз находил бумажники и кошельки, — сказал Змей. — И ни в одном не было денег.
Парфен, будучи скептиком и разочарованным в жизни вообще человеком, должен был согласиться со Змеем, но он вдруг вспомнил, что ушел из дома и у него начинается новая жизнь, в которой, возможно, он из скептика превратится во что-то другое. Поэтому он отодвинул ящик, нагнулся и брезгливо поднял сверток, который действительно напоминал бумажник, но очень уж был велик, словно нарочно сделан для бутафории, для витрины, например, магазина кожгалантереи.
— Дурацкая вещь! — сказал он. — Умные выбросили, а дураки подняли. — Но все-таки приоткрыл бумажник и тут же огляделся и сказал товарищам:
— Пошли отсюда!
— Ко мне! — тут же предложил Змей.
И они пошли к Змею.
Закрылись в его комнате, и Парфен из одного отделения вынул пачечку отечественных сторублевок, а из другого толстейшую пачку сторублевок американских, долларовых то есть.
Наших сторублевок оказалось тридцать три, а американских — триста тридцать, что, нетрудно догадаться, составило 33 000 долларов.
Они долго смотрели на деньги, разложенные на кровати, и наконец Парфен вымолвил:
— Фальшивые!
Парфен внимательно осмотрел и те, и другие деньги и сказал:
— Нет. Нормальные деньги.
— А вот мы сейчас проверим! — вскричал Змей, схватил сторублевку и убежал.
Парфен проницательно посмотрел на Писателя. Тот, ощутив его взгляд, оторвался от созерцания денег.
— Я знаю, о чем ты думаешь! — сказал Парфен.
— Нет, — сказал Писатель. — Это просто совпадение. Тридцать три и триста тридцать — всего лишь совпадение. Никакой тут мистики нет, и нечего себе морочить голову.
— А заодно и мне! — посоветовал Парфен. — Я вас, писарчуков, райтеров, шрифтштеллеров, е. в. м., насквозь вижу! Вы все потенциальные убийцы, предатели и развратники!
— Мне непонятен ход твоих мыслей, — задумчиво сказал Писатель.
— Ну да, ну да! Он не понимает! Достоевский недаром был эпилептик, недаром у него то и дело малолетние растленные девчушки появляются, кровь рекой льется! Гоголь жил, как в кошмарном сне: люди без носов — или из портретов выходят, утопленницы у него, страшная месть у него! — а я думаю, что он сам с наслаждением молодую красавицу зарезал бы! И везде на страницах бешеные деньги летают! Вы все книги пишете, чтобы в жизни преступниками не стать! Хотя ты, само собой, не Достоевский и не Гоголь.
— Ты пошлую чепуху городишь, — отмахнулся Писатель.
— Не чепуху! Я вижу, ты Змея хочешь облапошить! Напоить, деньги забрать, а ему сказать потом, что — спьяну пригрезилось! Скажешь, нет?
