Кончики ее пальцев застыли в сантиметре от костяшек его пальцев. И тут статическое электричество от ковра пробежало между Светланиной рукой и кожей Ивана потрескивающими розовыми искрами. От волн электрического напряжения его кровь забурлила, и Иван ощутил эрекцию. По еле робкого замешательства Иван набросился на нее, скинув шахматные фигуры на пол. Она жадно припала к его рту, увлажняя свои пересохшие губы. Иван прижал ладони к груди Светланы, словно хотел защититься от ее материнской власти, а потом сорвал шелк телесного цвета, обнажая соски, и несколько секунд сжимал ее грудь. Его руки скользнули вниз по животу и сквозь треугольник волос к холму Венеры. Вскоре Иван и Светлана уже занялись древнейшим из дел, слившись в доисторическом акте. Они спускались по эволюционному древу, становясь все более гибкими, безвольными, влажными, пока их не закружило водоворотом и не унесло в подводное царство холодного эроса.
Иван не знал, как объяснить случившееся, но почему-то все получилось, и после бурных занятий любовью он нежно ласкал Светлану, словно дергал за самую тонкую струну скрипки, играя пианиссимо в темпе адажио.
Светлана и Иван на «ауди» Вукича поехали в горные леса. Спустились по пологому склону через глухую дубраву, пока не вышли на зеленый луг, где легко дышалось. От яркого света зрачки Ивана сузились, и пару секунд он ничего не видел, кроме ослепительного сияния, словно склон укутан снегом. В воздухе пахло тысячами трав и цветов, сильнее всего шиповником. Его глаза скорее осязали, чем видели, – их приятно ласкали луговые ветры.
Целое семейство ветерков гонялось друг за другом, резвясь в траве. Один скользил вдоль холма, второй кружился, словно дервиш, подхваченный дыханием веселых демонов. Ветра раздували Светланины медные волосы, ворошили опавшие с дубов листья, снова скользили по лугу, причесывая траву, но держались подальше от леса, где розовые свиньи, громко чавкая, с хрустом жевали желуди.
Трава не переставала блестеть, изменяя свой оттенок в зависимости от направления ветра, который гнул ее то в одну, то в другую сторону, и она то поглощала, то отражала солнечный свет.
Светлана и Иван нырнули в эту траву, словно в озеро, укрытое пленкой ряски. Крошечные луговые жители сновали под спинами и кусали их. Уколы ос, муравьев и пауков лишь подливали масла в огонь их страсти, разгоравшийся на безумно влажном ветру. Когда они со стонами кончили, внезапно полил дождь, освобождение от гула накладывающихся друг на друга ветров. Светлана и Иван встали и оказались лицом к лицу со стадом овец, молча смотревших на них. Двое пастухов задумчиво курили трубки под одиноким персиковым деревом с грубой корой. Когда любовники прыгнули в густую траву, то не заметили ни души, а теперь сотни глаз застыли на их покрасневшей коже, на которой от укусов насекомых алели десятки сосков, лишенных молока. Иван и Светлана убежали в лес и нырнули в грязный ручеек, чтобы успокоить зуд от этих новых сосков, а потом возились в глине, намазывая ею друг друга, а потом шаря пальцами по коже и прилипая друг к другу со вздохами и стонами, скользкие и охваченные возбуждением. А потом мылись в прохладных водах ручья.
Приняв горячий душ в квартире Светланы. Иван занялся с ней анальным сексом прямо в супружеской постели. Он счел это победой человечности над националистическим режимом. Кроме того, он ощутил себя человеком, следящим за модой, поскольку недавно в баре у Ненада видел французский порнофильм, и оказалось, что анальный секс стал самым изощренным видом полового акта. Теперь Иван вполне примирился с режимом и даже подумывал, не вступить ли ему в Хорватскую демократическую партию. Он мог бы даже повесить плакат Туджмана – идея содрана с плаката Тито – на стену. Он даже придумал шутку: «Почему Туджман так часто кладет правую руку на сердце? Чтобы вы не увидели портрет Тито на его рубашках». Бессмертный Тито продолжал жить только в анекдотах. И Иван снова сжал бедра Светланы.
По дороге домой Иван напевал партизанскую песню. В воображении он воспарил над ржавыми шпилями соборов. Но кто знает? Однажды он, возможно, станет знаменитым скрипачом и шахматным гроссмейстером. Еще не поздно. Ему всего лишь пятьдесят, а он чувствует себя на двадцать. Хотя когда ему было двадцать, он ощущал себя на пятьдесят.
Туджман только что умер. По радио весь день передавали вторую часть концерта для виолончели с оркестром Дворжака. В этот раз Иван не расстроился из-за того, что нация потеряла своего отца. На самом деле у него было хорошее настроение, и он размышлял, значит ли это, что скоро Хорватия станет процветающей страной, экономические санкции будут сняты, Запад полюбит Хорватию и одолжит ей денег, а туристы приедут на побережье, и так далее и тому подобное.
Иван затлел к Светлане, чтобы отпраздновать это событие.
