Я прожил в стране, где не было протеста. Не было... Или, может быть, я не видел его? Не сумел увидеть. Так жутко эта мысль время от времени стесняет мне сердце.
Может быть, это только я...
У меня в комнате в столе лежит сохранившаяся большая фотография военных времен. Эта фотография действительно есть. Она не мысленная, а существующая. Иногда я вынимаю ее и рассматриваю.
Фотография 41-го года. Наша дивизия проходит по Киеву. Не могу вспомнить, что это за улица. Разрушенные здания, горы мусора, но там и здесь еще возвышаются нетронутые пяти-шестиэтажные дома. Наспех сбитая трибуна. На ней - командующий 6-ой армией Рейхенау, бригаденфюрер СС Герберт Гилле, доктор Эммануэль Прейскер, который был тогда "комиссаром по ариизации экономики", и еще разные военные чины.
Они принимают парад.
А вся улица, как рекой, залита солдатскими шлемами. По двадцать четыре в ряд идет дивизия. На фотографии можно хорошо разобрать лица передних, а дальше все сливается в массу.
Я хорошо помню парад и помню, что когда мы проходили мимо трибуны, я совсем близко увидел лица тех, кто стоял на ней. Эти люди были опьянены победой. Они казались себе всемогущими. Гилле сжал зубы и расширил ноздри, глядя нас нас, проходивших под ним. Он думал, что посылает нас к новым подвигам, к завоеванию всего мира. И такое же выражение было у Рейхенау, Прейскера и всех других.
Наша рота оказалась в тот миг ближе всех к фотографу. Рассматривая снимок, я узнаю почти всех солдат, унтеров и офицеров. Лотар Биллер из Шварцвальда, Генрих Глогер из Эссена, Хассо Брунс, Вейс - все молодые, крепкие, двадцатилетние. На всех каски все ровными рядами идут из фотографии на зрителя! И все погибли.
Оказалось, что это был парад смерти.
Все они погибли, и никто не протестовал.
А сейчас?.. И не только в нашей стране...
В 47-м году, когда у нас еще печатались материалы Нюрнбергского процесса, я прочел показания бывших узников подземного завода "Бухенвальд-Дора", где гитлеровцы строили "оружие возмездия" - снаряды "фау". Научным руководителем производства был профессор Вернер фон Браун. Он часто навещал "Дору", и по дороге ему нужно было проходить мимо помещения амбулатории, возле которого изо дня в день громоздилась постоянно обновлявшаяся куча трупов. То были заключенные, замученные до смерти непосильным трудом, голодом и пытками. Профессор проходил мимо трупов так близко, что едва не касался их. И этот Браун продолжал руководить строительством "фау" как ни в чем не бывало.
Показания бывших узников я прочел в 47-м году, а не так давно в Городской библиотеке мне попался номер американского журнала "US News and World Reports", где я увидел статью Брауна о полетах на Луну. Статья Брауна!.. Это животное пропитано кровью до глубины костей, и тем не менее с ним обращаются, как с человеком, и даже печатают его статьи! Значит, он приходит в редакцию, с ним разговаривают, ему, может быть, даже жмут руку. Что это такое? Как?..
Я не понимаю этого мира. Я не могу понять его. Браун видел горы трупов, безмолвствовал и продолжал свои научные консультации. А его признают человеком.
Я не могу понять этого мира.
Я прав, что я чужой для них - для Дурнбахера, Крейцера, для всех самоуверенных.
Я не умею жить с ними...
Я сижу в скверике на старой площади Ратуши. Вчерашняя ночь была теплая. Таяло. С утра было пасмурно, туманно. Но сейчас к середине дня тучи разошлись по краям высокого городского горизонта, наверху открылось голубое небо.
Я отдыхаю сегодня, отдохну еще завтра. Пойду к Валантену, побуду со своим другом, посоветуюсь с ним и послезавтра начну вторую часть с пятнами.
И это будет последнее, на что я способен, мое завершающее усилие. После этого моя жизнь кончится. "И сказал архангел: "Времени больше не будет". Кажется, это из какого-то апокрифа. "Времени больше не будет". Как это странно и заманчиво. Не будет для меня минут, часов и дней. Они растворятся в Вечности, и я стану рядом с Валантеном там, на Олимпе настоящих людей, куда не достигают грязные лапы этого мира.
Так мы будем вдвоем с Валантеном, и кончится постоянная мука непризнанья и чужести.
Еще месяц напряженных трудов, а после отдых...
- Кленк! Георг!..
Я обернулся.
В плотном ворсистом пальто, новеньком с иголочки, ко мне шел Крейцер.
- Я тебя везде ищу.
Это прозвучало даже упреком.
- Я заходил к тебе домой.
Крейцер огляделся, убедился, что поблизости никого нет, и сел на скамью.
- Ты ничего не узнал?
- О чем?
- О том, что я просил. О Руперте или о каком-нибудь другом физике.
- Нет.
Он задумался, побарабанил пальцами одной руки о другую. Что-то его угнетало, но ему не хотелось делиться этим со мной. Потом он решился.
- Послушай, но строго между нами. Очень строго.
Я кивнул.
- Есть сведения - не важно от кого они исходят - о каком-то новом оружии. Будто бы в нашем городе кто-то его изобрел. Ты не слышал?
Я покачал головой.
- Ничего.
Крейцер кивнул, но больше своим мыслям, чем моему ответу. Его холеная физиономия была озабочена.
- Тебе нигде не встречался маленького роста человек? Бледный. С большими глазами.
