Ага, вот уже звонок, сейчас будут закрывать, надо подниматься… Что вы сказали? Помню ли я, что должно быть от 1970-го к 1996 году, какие произойдут события?.. Конечно помню и мог бы рассказать все. Но только не имеет смысла… Почему?.. Ну, во-первых, потому, что я сюда попал и своим присутствием оказываю некоторое влияние. Но не это главное. Я же вам объяснял, неужели вы не поняли?.. «Ничего не делать»? Нет, почему же, как раз надо все делать. Будущее всегда есть, но каким оно там впереди осуществляется, зависит от того, как мы поступаем в своей эпохе. Ну, допустим, вы хотите что-то совершить, если выполнили свое решение, идет один вариант будущего, а струсили или заленились – другой, уже без вашего поступка. И так от самых мелких вещей до глобальных. Будущее – это бесконечность альтернативных вариантов, и какой из них станет бытием, полностью диктуется всеми нами. Я-то знал один вариант, но их бесконечность, поэтому ничего нельзя сказать наперед, за исключением самых общих вещей.
Так что вы не спрашивайте, каким будет завтрашний день. Хотите, чтобы он был великолепным и блестящим, делайте его таким. Пожалуйста!
Лех и Чисон миновали больницу и пошли вдоль фасада огромного перенаселенного дома. Возле стены грелись под лучами вечереющего солнца старики, старухи; перебивая одна другую, рассказывали о том, каких хороших детей они вырастили и как у них всегда все было в порядке в хозяйстве. Тут же ребятишки играли в чехарду, перекидывались мячом и с криками гонялись друг за другом.
У подъезда мальчонка лет четырех мелом рисовал на стене портрет девочки. Руки – как грабли, косички – двумя палочками. От усердия художник высунул язык. Зрители – всё мелкота – застыли в благоговейном молчании.
Из углового подвала неслись звуки старого разбитого рояля. Кто-то играл «Песню без слов» ля-минор. Чувствовалось, что руки детские, слабенькие. Но не так уж плохо получалось.
– Вот всегда здесь играют, – сказал Лех. – Как ни иду, всегда.
Они пересекли канал по стальному мостику. Вода внизу была черная, как отработанное масло, и казалась тяжелой, густой. Отсюда начинался район особняков.
– Вообще-то с Бетховеном – это гомеопатия, – сказал Лех. – Зря, по-моему, это придумали: воскрешать Бетховена.
– Какая гомеопатия? – Чисон остановился.
– Ну, когда передают на расстояние всякие там мысли и чувства.
– При чем тут гомеопатия? – Чисон возмущенно фыркнул. – Вот всегда ты ляпнешь что-нибудь такое. Гомеопатия – это из медицины, что-то с лекарствами. Не знаешь, лучше не говори.
– Да, хотя… – Лех задумался. – Правильно, не гомеопатия, а эта, как ее… телепатия. Ошибся. Ну конечно, я всех слов не знаю. У тебя это тоже часто бывает. Ты вчера, например, сказал «стриптизм». А надо было «спиритизм». Ну, пошли.
Дело было в том, что оба в детстве обучались по новейшей системе. Каждому за полгода вложили в голову содержание чуть ли не всей Британской энциклопедии. И без всякого труда с их стороны.
Через открытую калитку они вошли в сад Скрунтов.
– Обеды у них хорошие, – сказал Лех. – Останемся пообедаем. Прошлый раз подавали рябчиков «по-русски».
Перед самым домом большой участок был разбит под «альпийский садик». С фиолетовыми и желтыми крокусами, ирисами и мелкими розовыми рододендронами. Все было хорошо ухожено, но посередине теперь шла траншея, а на цветах, смяв их, валялись части какой-то железной конструкции. Ощущалось, что хозяева затеяли очередную перестройку.
В вестибюле лакей Ульрих взял у них шляпы и пошел наверх доложить.
Едва он успел скрыться, как из-за мраморной колонны выскочила бабка Скрунтов и кинулась Леху на шею.
Бабке Скрунтов недавно исполнилось сто четыре, но благодаря серии омолодительных операций и фигура и кожа у нее были почти как у двадцатилетней. Только рот подкачал, скривился. Тут уж ничего нельзя было сделать, как ни бились. Ну и с головой, естественно, было не все в порядке.
– Тише-тише! – Лех отдирал ее от себя. – Успокойтесь.
– Ах, мне нехорошо! – воскликнула бабка и стала валиться на пол, закатывая глаза.
Лех придержал ее.
– Притворяется, – объяснил он Чисону. – Это у нее всегда так: хочет, чтоб за ней поухаживали. – Он мотнул головой, откидывая нависшую на лоб прядь волос. – Ничего. Сейчас придет Ульрих, она его слушается.
При слове «Ульрих» бабка открыла один глаз.
Лакей тем временем возник на площадке второго этажа. Он быстро сбежал по ступенькам, остановился в двух шагах от гостей и внушительно сказал:
– Веда Скрунт, вернитесь, пожалуйста, к себе.
– Ах, Алек, – пролепетала старуха как бы в забытьи. – Ну что же ты, Алек?
– Веда Скрунт! – Лакей Ульрих повысил голос.
Бабка встрепенулась, проворно стала на ноги и скакнула за колонну. На прощание она игриво подмигнула Чисону.
– А кто этот Алек? – спросил Чисон, когда они с Лехом поднимались по лестнице.
– Да никто! Прошлый раз был Ян.
Чисон вздохнул.
– Дали бы ей помереть спокойно, прости ее Господи, чем всякий раз омолаживать.
