День города полностью

Впереди показалась площадь, которой Хавьер до этого не видел. Невысокое здание красного кирпича, составленное из кубов, колонн и усеченных пирамид, целиком похожее на угрюмого бычка. Рядом – стройная круглая башня, нарядная, со шпилем. А между ними – сцена под временной треугольной крышей. На светофоре Наташа отвела Хавьера в сторону, достала из сумочки термос и протянула ему:

– Drink.

– I’m good, thank you.

– Drink![68]

Хавьер вздрогнул, взял термос и со страху сделал сразу большой глоток, но тут же поперхнулся и закашлялся.

– Еще. Давай, давай.

Второй раз было легче: он уже знал, чего ждать. И все равно не мог не поморщиться: лицо само, помимо его воли, скукожилось судорогой, Хавьера передернуло.

– What is it? Vodka?[69]

Наташа кивнула, взяла у него термос и отпила. Никакой реакции не последовало – только брови слегка придвинулись друг к другу.

– I hate vodka, – сказала Наташа и еще два раза приложилась к термосу. – Come on[70].

На сцене неторопливо и плавно двигались девушки с большими треугольными платками. Пяточка – носочек, пяточка – носочек, покружиться, завернуться, раскрыться, посмотреть в небо, посмотреть в пол, обнять весь мир под журчание балалаечных трелей, ах как хорошо. Хавьер залюбовался. Ему поднесли большой пластиковый стакан с темно-бурой пенящейся жидкостью. Хавьер принял его с кротким смирением, он уже ничему не удивлялся и не сопротивлялся. Напиток на вкус оказался кисло-сладким, сильно забродившим и очень ему понравился.

После девушек с платками на сцену вышел солидный господин в строгом костюме, крупный и с мясистым лицом. Он сперва долго говорил в микрофон, потом принялся раздавать грамоты и медали таким же крупнолицым мужчинам в костюмах. Грамоты ему подавала хорошенькая блондинка. Хавьер смотрел-смотрел на нее, глаз не мог оторвать, улыбался блаженно и немного развязно, даже приподнял стакан в знак приветствия – и вдруг вспомнил про Наташу.

– Hola[71], – сказали у него за спиной.

Он обернулся. Наташа? Нет, не Наташа. Та самая красотка со сцены. Хавьер повернулся обратно – нет, не она. Другая. Но очень похожая. И не Наташа.

– ¿Eres Javier?

– Sí, sí.

– Ven conmigo.

– ¿Hablas castellano?

– Sí.

– ¡Qué bacán! Es la primera vez que encuentro a alguien que…

– Vamos. Tenemos prisa.

– Espera. Es que no encuentro a mi novia.

– La verás pronto. Vamos[72].

Девушка завела Хавьера за сцену. Там раскинулся большой белый шатер, и, чтобы дойти до него, пришлось перешагивать через страшные мотки и связки проводов, стремившихся неизвестно куда. Хавьеру это далось непросто, он едва не расплескал свой напиток. К тому же во все стороны сновали люди, так и норовили сбить с ног. В шатре царил полнейший хаос, но Хавьера это ничуть не смутило. Запах внутри – точь-в-точь как в школьной раздевалке. Ему тут же вспомнились юные годы. Только по той раздевалке не бегали девочки в белых пачках и мальчики в чалмах, там не лежала виолончель с чьим-то носком на грифе, не щекотал ноздри запах лака для волос, и, конечно, там никто не встречал Хавьера так, как здесь.

К нему сразу же кинулись пять или шесть женщин, самых разных – и постарше, и помладше, и худеньких, и в теле, и блондинок, и брюнеток, и рыженьких, и с легкой сединой, и в очках, и без, – и каждая была по-своему хороша, и он каждой игриво подмигнул, чтобы никого не обидеть, и они все ему улыбались, ворковали на своем кружевном языке, касались его поминутно и вообще были милы до изнеможения, особенно когда начали стягивать с него одежду. Хавьер до этого и не подозревал, что он настолько популярен. Он, конечно, удивился, но возражать не стал. Он давно уже потерял способность чему-либо сопротивляться и неожиданно для себя пришел в такое состояние, когда реальность осознается лишь самой кромкой сознания, а основной объем его составляет густой туман благодарности и принятия. С благодарностью и принятием Хавьер оглядывал свое новое одеяние – телесного цвета комбинезон из тонкой тянущейся ткани с эффектом голого тела. С благодарностью и принятием он приветствовал всех, кто к нему подходил. А подходили постоянно: знакомились, жали руку, обнимали, гладили по голове, щипали за щеки. Кто-нибудь нет-нет да и поцелует – и так все это было неожиданно и приятно. А наиболее жирный поцелуй достался ему от того господина в костюме, который раздавал грамоты и медали. Он влетел в шатер, пылающий, лоснящийся, радостный до слез, растолкал всех женщин – или они сами разбежались, – схватил Хавьера за плечи, притянул к себе и на долгих десять секунд присосался губами к щеке Хавьера. Потом оторвался и приложился уже к другой щеке. Снова оторвался и плотоядно посмотрел Хавьеру в глаза, и неизвестно, чем бы это закончилось, если бы его не отвлекли новые гости.