День, когда Бога не стало полностью

– Сотка за выход и две в выходные.

– У Вовы Бута триста, иногда пятьсот.

– Так иди к Вове Буту.

– Не, не, сотка норм.

Работать на Бута стремно. Он держал мастерскую, но торговал ворованными движками. Все знали, и все молчали. Но пацанам своим он платил хорошо, иногда даже по тысяче в день. И они берегли своего «босса». Работать на Бута – значит быть измаранным в его делах. И в день, когда он не сможет платить ментам, повяжут всех. Стас не был готов к такому.

Женя пожал руку Стасу, хотя не хотелось. Ему никого не хотелось трогать. Скорее бы оказаться дома. В своей комнате. Посмотреть телик и уснуть. Уснуть так, чтобы ничего даже не снилось.

– Мы к Катьке на хату, – сказал Саша. – Погнали с нами.

Женя хотел домой. Он очень хотел домой, но завел мотоцикл вместе со всеми, посадил сзади Марину, снова задохнулся от ее крепкой хватки, снова быстро привык. Она, как и в прошлый раз, уткнулась лбом ему в спину, и от этого стало как-то спокойнее. Словно зуд, который нарастал все время, отступил. Ненадолго.

Катя жила на окраине. Другой окраине района. Если дом Вована был на северо-востоке, то дом Кати – на юго-западе. Это один из концов Пограничной. Дальше начинались бесконечные балки с клевером и клещами и лесопосадки с лисичками и кабанами. В этих краях лисы воровали кур, а ласки таскали цыплят. Единственный плюс жизни на юго-западной окраине – каменный карьер близко. Каких-то десять минут пешком, и ты у холодной родниковой воды. Женя подумал, не поехать ли искупаться, но интерес к дому Кати перевесил.

Мама Кати была на смене. Работала в пекарне. А отец, Женя так и не понял где. Кажется, он не был таким уж важным. Глиняный домик состоял из трех комнат, вернее, веранды и двух жилых комнат с печкой. Низкие потолки и кривые стены как-то сразу сдавили легкие. Хотелось выйти, но все активно рассаживались, кто на разложенный диван, кто на табуреты, кто на пол.

Женя долго не мог понять, что необычного в этом доме. Но когда понял, удивился. Тут не было телевизора. В его доме телевизор был почти в каждой комнате и даже в летней беседке. В их доме бывала тишина только ночью. Как только мама просыпалась, тут же включала Первый канал. Исключением стал день похорон. И завтрашний день станет исключением. Сороковой.

Катя начала что-то выкладывать из пакетов, что внесли Саша и Стас. Хруст и запах сухариков тут же заполнил две маленькие комнаты. Кто-то включил радио. На «Европе Плюс» радиоактивное шоу с Антоном Камоловым. Женю раздражала болтовня, но песни нравились. Иногда он брал с собой маленькое радио в душ. Радио было дешевым и ловило только эту волну. Иногда он прислушивался и невольно улыбался шуткам ведущих.

Сейчас Женя не улыбался. Угрюмо сидел на краешке дивана, прижатый Мариной с одной стороны и потрепанным подлокотником с другой. Гомон голосов казался тупым и бессмысленным. Но завтра станет лучше. Завтра точно станет лучше. Завтра улетит этот чертов голубь. Завтра мать перестанет плакать и жечь свечи у образа. Завтра Женя выбросит матрас и одеяло из летней кухни. Нет, сожжет в старой бочке. И еще что-нибудь за компанию. Старые газеты, мать зачем-то их хранит.

От мыслей этих Жене почему-то стало легче. И липкий запах сухариков с холодцом и хреном уже не так раздражал, и тупые шутки Саши и Стаса даже вызывали улыбку, и облезлая кошка, что выпрашивала ласку, уже казалась не такой облезлой. Женя глотнул пива из кружки с надписью «Выпускник 2003», что протянула ему Катя. Прохлада растеклась внутри. Как долго ему хотелось пить. Он осушил кружку залпом и откинулся на диване. Забыл, что разложен, и оказался лежащим. И пусть. Посмотрел на потолок. Глиняный, неровный, с проводами, он напоминал летнюю кухню бабушки. Там пахло козьим молоком. Женя так живо представил этот запах, что голова закружилась. Он резко встал и, пошатываясь, двинулся к выходу.

– Э, братан, ты чего?

– Все нормально.

Когда Женя так отвечал, это значило, что лучше его не трогать. Это знал Саша. Отчасти это знал и Стас.

– Может, тебе водички? – спросила Катя.

– Отвали. – Женя сказал это шепотом, никто его не услышал.

Двор освещали только окна дома, откуда слышны были смех и музыка из радио. Сад был черным. Очертания выдавали в деревьях яблоню, грушу и вишню. Над всеми возвышался каштан, такой же, как у Жени. Его ветки могли спрятать от мелкого дождя. Под каштаном Женя разглядел железную кровать. Ему нестерпимо захотелось лечь. Мать так и не позволила вытащить из кухни дедову кровать.

– Мы же не какие-то цыгане с Шанхая, – говорила она.

Шанхаем назывался район из двух улиц, где вповалку сгрудились дома цыган. Женю с детства пугали Шанхаем, говорили, что дети там пропадают. Поэтому он там был лишь раз.

Он сделал несколько шагов к каштану, но ему так захотелось в туалет, что остановился в поиске. Обычно деревянные домики ставят в конце двора. Женя представил, как придется войти в полуразрушенное строение с прогнившими полами, и ему стало страшно. Так страшно, что зачесалась голова.