– Каждый раз, когда я думаю о Поппи, Майлз, моё сердце бьётся слишком часто, а голова идёт кругом. Я хочу бежать к ней, хочу сжать её в объятиях и в то же время хочу бежать от неё как можно дальше. Всё так сложно…
Непростая дилемма встала и перед Майлзом. Как журналист он должен был оставаться беспристрастным и интересоваться только фактами, как друг Поппи – дать Мартину совет. Друг победил.
– Мне кажется, вы сейчас очень нужны ей, Мартин.
– Да, вот в том-то и проблема, мой друг. Она тоже нужна мне, но всё гораздо сложнее. Я чувствую себя никому не нужным, очень одиноким, и только один человек мог бы это исправить – моя Поппи, моя жена. Она всё изменила бы. Она выслушала бы меня, помогла и развеяла бы моё одиночество. Но она не может.
– Почему?
– Потому что она стала частью всего этого, она втянулась в это. Она была там, была вовлечена… Она лишила меня того человека, который мог мне помочь. Она лишила меня этого человека, когда села в самолёт, когда отправилась в мой мир и сделала то, что сделала… Я не жду, что вы меня поймёте, я не уверен, что и сам понимаю… Да, я не понимаю.
– Она сделала то, что сделала, ради вас, Мартин, и она прошла бы через это ещё раз.
– Я не хочу, чтобы она проходила через это, Майлз! – закричал Мартин. – Именно этого я и не хочу! – Он выдохнул, стараясь успокоиться. – Нам с Поппи не пришлось бороться за наше счастье, мы стали счастливыми словно по волшебству. Я доверял ей. Мы были созданы друг для друга. Это было так важно для нас обоих, так необыкновенно. Мы предпочли бы друг друга кому угодно, чему угодно. Она – моя половинка.
Майлз обрадовался, отметив переход к настоящему времени.
– Да, это звучит сопливо, Майлз, но так и есть. Я не могу описать, как люблю её. Она для меня – весь мир, и все мои поступки – ради неё, все мои мысли – о ней. Я всегда в первую очередь думал, как будет лучше для Поппи. Поэтому мы не можем просто посмеяться и жить дальше как прежде. Всё гораздо сложнее. Я боюсь к ней прикоснуться, потому что не знаю, как она отреагирует, но ещё – потому что не знаю, как я сам отреагирую, что я почувствую. Я боюсь плохо о ней подумать, поэтому не хочу рисковать. Не знаю, поймёте ли вы меня. Честно говоря, я и сам себя плохо понимаю. У меня в голове столько всего, что собеседник из меня не самый лучший. Честно говоря, вы – единственный, с кем я за последнее время общался. Я ещё не готов увидеть Поппи, нет ещё…
Майлз вновь решил сменить тему.
– Вы когда-нибудь боялись за свою жизнь?
Мартин рассмеялся.
– Когда меня перевозили из того здания на виллу, я подумал, что сейчас меня и убьют. Я пришёл в ужас, услышав подозрительный звук – не то курок щёлкнул, не то нож вынули; оказалось, ни то ни другое. Это хлопнула дверь машины. Но я решил, вот и смерть пришла. Жуткий был день, навсегда его запомню. Меня втолкнули внутрь, положив руку на голову, чтобы я не ударился. Смешно, правда? Били меня до полусмерти, смотрели, как я падал и разбивал лицо, но не приведи господь, если я, садясь в машину, набью себе шишку! Машина была маленькая, заднее сиденье – узкое, а вонь стояла такая, что и представить нельзя. Пахло соляркой и чем-то ещё, я не понял, похожим на сигаретный дым, но противнее… да, смесь сигаретного дыма, дешёвого одеколона и, как ни странно, уксуса. Потом мне сказали, что так пахнет героин. Никогда не забуду этот запах. Он чувствовался даже сквозь мешок на голове, меня чуть не стошнило. По меньшей мере, один охранник сидел рядом со мной и до конца поездки держал автомат у моих рёбер. Второй, мне кажется, сидел на переднем сидены, и кто-то ещё вёл машину. Они разговаривали на арабском; у меня сложилось впечатление, что не обо мне. Может быть, мне показалось, но за пару недель я достаточно наслушался их речи, чтобы различать интонации: когда они ругаются, когда злятся, когда шутят.
Разговор в машине был более неформальным, как будто три друга болтали в вонючем салоне машины, доверху набитом героином. Я вспомнил свои поездки в детские годы, например, в Клактон на выходные, по радио пели Карпентеры, и о чём мы болтали? Обо всякой ерунде – кто хочет мятную конфету, кто найдёт больше красных машин… играли в угадайку… Я улыбнулся, представив, как развлекаются эти два головореза в арафатках и с огромными автоматами: «Так, моя очередь! Угадай, что загадал: вижу рядом ясным взглядом кое-что на букву… З!», и два других кричат: «Заложник!», а Карен в это время просит почтальона подождать минутку.[11] Может быть, это героиновые испарения на меня так подействовали. Но разве не дико? Для этих троих поездка была повседневной рутиной, они просто везли груз, как всегда, а я в эти минуты проходил через весь спектр эмоций, я думал о собственной смерти и ждал её. Так вот, я представлял себе всякую чепуху, а моё сердце в это время бешено колотилось. Они запросто могли везти меня вглубь пустыни, чтобы там убить. Я был вне себя от ожидания. Дико, я уже говорил. Вы себе и представить не можете, и я рад, что не можете; это выносит мозг.
– Зачем они решили перевезти вас в другое место?
