Очевидно, недавно в школе закончились занятия, и автобус уехал всего несколько минут назад, так как улица кишела детишками в форме. Среди них была и Лурдес со своей свитой почитательниц. После триумфальной поездки в Мехико к посещению школы она относилась серьезней некуда – не девочка, а золото. Девочка, которая умеет держать слово. Мардер остановился посмотреть на школьниц, когда те порхнули мимо; стройные загорелые ноги так и мелькали под подолами, которые благодаря туго затянутым поясам задирались гораздо выше, чем хотелось бы матерям, шившим эти платья. Они были похожи на стайку райских птиц, и Мардер наслаждался зрелищем чисто эстетически, без намека – насколько он мог судить – на похоть, которую ему приписывали в селении. Одна из девочек заметила его, и тут же последовал всплеск перешептываний и громкого хихиканья. Лурдес, однако, сохранила присутствие духа и не присоединилась к веселью, но, встретившись с ним глазами, вежливо кивнула, и Мардер ответил тем же. А потом они по гравийной дорожке умчались к домику прислуги.
Мардер же зашагал по главной улице
Неторопливо продолжая путь, он обратил внимание, что при виде его люди отрывались от работы, чтобы кивнуть, помахать или поприветствовать вслух – без чрезмерного почтения, не смущая его, однако они были счастливы, знали, что обязаны этим ему, и хотели, чтобы он знал, что они знают. Мардер вспомнил лаосских крестьян, которые точно так же вели себя со Скелли и другими солдатами, и ему стало больно. Опять к островку бесхитростной и относительно счастливой жизни подбирались демоны, желающие ее погубить, – там была политика, здесь алчность и жажда подчинять и властвовать. И как-то так вышло, что уберечь это место от печальной участи придется ему. В этот миг он ощутил истинную тяжесть своего бремени и захлебнулся от ничтожной жалости к себе: захотелось вернуться в нью-йоркскую квартиру, в славное кожаное кресло, и чтобы единственной проблемой была толстая стопка листков с корректурой, опус про Северную Корею на тысячу страниц, – все казалось таким простым в сравнении с нынешним сумбуром, и на кону не стояло ни одной жизни.
Чтобы привести себя в чувство, пришлось встряхнуться – в буквальном смысле, как коню, привлекая взгляды людей. Двинувшись дальше, он обнаружил зачатки коммерческой деятельности. В крошечной лавчонке продавали консервы, пиво, конфеты, сладкие напитки и муку, в другой стирали одежду, одна женщина с машинкой шила на заказ, а еще один мужчина торговал поношенными вещами, батарейками и шинами. Наконец, появилась кантина, которая представляла собой разнородный набор столов и стульев, навес из рифленого зеленого стеклопластика на опорах и плоскую дверь, уложенную на металлические бочки и заменявшую барную стойку.
За одним из дальних столиков, в густой тени, сидел священник, отец Сантана, и вел беседу с какой-то женщиной, склонив к ней голову. Мардер устроился за другим столиком, и тут же возле него возник владелец заведения и с улыбкой поинтересовался, что он может предложить дону Рикардо. Все заказанное появилось с молниеносной скоростью: ледяное пиво, ледяной же бокал, тарелка кукурузных чипсов и горшочек с
Сеньор обещал, что разберется; Пекеньо рассыпался в благодарностях и покинул его. Взявшись за пиво, Мардер заметил, что на улице собралась кучка народу, человек семь или восемь, выстроившихся в подобие очереди. Еще он заметил, что женщина, толковавшая со священником, ушла, а место напротив святого отца заняла другая; к нему тоже стояла очередь. На миг Мардер встретился взглядом с Сантаной. Тот шутливо – но едва заметно – закатил глаза, сверкнул улыбкой. Затем его лицо опять посерьезнело, и он повернулся к своей прихожанке.
