– Сможет все подождать пару часов? – спрашивает Энн.
– Они сказали – сегодня. Не знаю.
Гнев мой стих так же внезапно, как возник.
– Я приеду.
– Это займет четыре часа. (Я преувеличиваю, три.) И ничем не поможет.
Я представляю себе забитое автомобилями шоссе, пробки выходных дней. Большой затор у Трайборо. Кошмар на дорогах. Все, о чем я думал в пятницу, хотя сегодня и воскресенье.
– Я могу взять вертолет на вокзале Ист-Ривер. Чарли все время так делает. И прилететь к вам. Просто скажи – куда.
– В Онеонту, – повторяю я, чувствуя при мысли о встрече с Энн странную пустоту в груди.
– Я сейчас же позвоню Генри Баррису. Он работает в больнице «Йель – Нью-Хейвен». А на выходные уехал с женой за город. Он объяснит мне, какие существуют возможности. Скажи точно, что с Полом.
– Отторжение, – отвечаю я. – Они называют это дилатацией сетчатки. Но причин приезжать сию же секунду нет.
– Он в больнице?
Я понимаю, что сейчас Энн все записывает: «Генри Баррис. Онеонта. Отторжение, сетчатка, бейсбольный тренажер? Пол, Фрэнк».
– Разумеется, в больнице. Где же еще, по-твоему?
– Как она называется, точно? – Энн предусмотрительна, как операционная сестра, а я – просто послушный близкий родственник.
– Больница А. О. Фокса. Скорее всего, это единственная больница в городе.
– Аэропорт там есть? – Ясно, что теперь Энн записывает: «аэропорт».
– Не знаю.
Молчание, писать Энн перестала.
– Ты-то как, Фрэнк? Голос у тебя не очень хороший.
– Я и сам не очень хорош. Хотя у меня глаз не выбит.
– Но ведь и у него не выбит, правда?
Она говорит это с материнской мольбой, не узнать которую невозможно.
Ирв поворачивается ко мне от двери, лицо у него встревоженное, как будто он услышал, как я сказал нечто злое или вздорное. И черная медсестра тоже смотрит на меня поверх компьютерного терминала.
– Нет, – говорю я, – не выбит. Однако удар был сильный. И хорошего в этом мало.
– Не позволяй им что-либо делать с мальчиком. Пожалуйста. Пока я не приеду. Сможешь? – Теперь Энн говорит мягко, разделяя общую нашу беспомощность, – я мог бы воспользоваться этим, да вот не могу. – Пообещай мне, ладно?
Она все еще не упомянула о приснившихся ей увечьях. Из доброты ко мне.
– Даю слово. Сейчас скажу об этом доктору.
– Большое тебе спасибо. Я появлюсь через два часа, а может, и раньше. Ты просто держись.
– Конечно. Я буду здесь. И Пол тоже.
– Я постараюсь управиться побыстрее, – с некоторой даже бодростью говорит Энн. – Идет?
– Идет.
– Ну тогда хорошо. Хорошо.
И это все.
В течение двух часов, которые обращаются в три, а затем в четыре, я выписываю круги по маленькой, окраской выедающей глаза приемной, а все прочее пребывает в подвешенном состоянии. (При лучших обстоятельствах для меня естественным было бы позвонить сейчас нескольким клиентам, дабы отвязаться от тревожных мыслей, однако сегодня это невозможно.) В два часа Ирв, решивший махнуть рукой на послеполуденный выпивон с «Носками» 1959-го и составить мне компанию, уходит и возвращается с гамбургерами, которые мы механически поглощаем, сидя в пластмассовых креслах, пока на экране телевизора «Мете» беззвучно сражается с «Астросом». В отделении скорой помощи сейчас затишье. Попозже, когда начнет смеркаться и люди на озере выдуют достаточное количество пива, попытки обежать побольше баз повлекут переломы или кто-то, знающий все о «римских свечах», окажется знающим маловато, – вот
В три часа мимо нас проходит молодой, упитанный, стриженный «ежиком» священник; он останавливается, потом приближается ко мне и Ирву – мы смотрим безмолвный телевизор, – исповедальным шепотом осведомляется, все ли у нас хорошо и если не все, то может ли он что-нибудь для нас сделать (не все; не может), и удаляется, улыбаясь, в крыло интенсивной терапии.
