Одинокий гражданин Лонг-Эдди, невысокий мужчина в светлой рубашке, вышел из парадной двери ратуши, закурил сигарету и остался стоять на верхней ступеньке крыльца, впивая дым и обдумывая благодеяния, коими может осыпать его ласковый вечер. Сбежал, надо полагать, от объяснений министра – возможно, гражданин этот придерживался умеренных взглядов, – и я ощутил зависть ко всему, что могло прийти ему на ум в этот миг, хотя набор не так уж и богат: удовлетворенность своим добровольным участием в жизни городка, искренние разногласия с близким к президенту слугой отечества, предстоящие дружеские посиделки за пивом, недолгая поездка к дому, тихое заползание в постель, затем неторопливые, усыпляющие ласки и сон в объятиях готовой порадовать его женщины. Знает ли он, до чего ему повезло? И сомневаться нечего – знает.
– Ну, мы с Милли старались как могли, – ответил, немедля начав паясничать, Карл. – Вернее, я
Карл явно пребывал в праздничном настроении – еще бы, не ограблен, не убит. Я отвел трубку в темноту, чтобы не слышать его захолустных острот, и на один пронзительный миг ощутил – с надрывной мукой изгнанника – тоску по штату Нью-Джерси и моей жизни там.
– Рад, что у вас все в порядке, Карл, – подождав, когда он отшутится, а затем вернув трубку к уху, сказал я.
– Мне тут черт знает как вертеться приходится! – возопил он. – С одиннадцати утра пять десятков денежных клиентов.
– И никаких грабителей.
– Что-что?
– Никаких грабителей, – повысив голос, повторил я.
– Никаких. Точно. Вообще-то мы гении, Фрэнк. Гении малого калибра. Те, на ком держится эта страна. (Звяк, звяк, звяк, кружки стукают одна о другую.) Спасибо, приятель.
– Возможно, – ответил я, глядя, как мужчина в светлой рубашке щелчком отбрасывает окурок, плюет на ступеньку, проводит обеими руками по волосам и входит в высокую дверь ратуши.
– И не надо говорить мне, что старый дядюшка Бонзо[120]
Хотел бы я знать, что могли подумать наши клиенты, слушая, как Карл разоряется за своим окошком насчет говнюков.
– Мне он не нравится, – сказал я, хоть и понимал, что на это заявление уйдут мои последние силы.
– Да-да-да. Вы верите, что Бог живет в каждом из нас, что человек добр, что нужно помогать бедным и все отдавать ближним. И в прочую труху. Я же верю, что Бог живет на небе, а я живу здесь и продаю принадлежащий мне березовый сок.
– Я
– Нет, не всякие, – заявил он. Не исключено, что Карл был пьян или его еще один легкий ударчик хватил. – Я думаю, Фрэнк, что выглядите вы одним человеком, а на самом деле вы другой, – вот вам святая истина, раз уж мы заговорили о Боге. Вы консерватор в дешевом прикиде либерала.
– Я либерал в дешевом прикиде либерала, – огрызнулся я.
Или, вернее, подумал, но, разумеется, Карлу этого не сказал. «Либерал в дешевом прикиде консерватора». Надо же, за каких-то
– Мне нравится помогать бедным и бездомным, Карл. Я, между прочим, и вас вытащил, когда вы шли на дно.
– А это вы просто из спортивного интереса, – сказал он. – Вот почему у вас и с сыном одни неприятности. Все ваши взгляды противоречат один другому. Вам еще повезло, что он вообще с вами водится.
– А попробовать на вкус мою задницу вы не хотите, Карл? – рявкнул я, стоя в темноте и пытаясь сообразить, нельзя ли каким-нибудь простым, законным образом вышвырнуть Карла на улицу – там у него будет побольше времени для упражнений в психологии. (Презренные мысли такого рода посещают не только консерваторов.)
– Я слишком занят, чтобы лясы с вами точить, – объявил Карл. И я снова услышал звон кассы. – Мильон спасибо. Эй, простите, юные леди, вам что, сдача не нужна? Два цента, это два цента. Следующий. Ну, подходи, лапушка, не стесняйся.
Я ожидал, когда Карл выпалит еще что-нибудь способное привести меня в бешенство, что-нибудь новое о моих противоречивых взглядах. Однако он просто отложил трубку, не повесив ее, словно собирался вернуться к разговору со мной, и потому я в течение минуты слушал, как он занимается своим делом, обслуживает клиентов. А потом я сам повесил трубку и постоял немного, глядя на текущую в темноте искристую, чарующую реку и дожидаясь, когда дыхание мое выровняется.
