Получив один из экземпляров на руки и решив до конца исполнить все формальности, Ильяшенко помчался на пристань для того, чтобы заверить только что отпечатанный мандат у членов военно-революционного штаба. «И вскоре этот документ, — пишет Вегман, — украсился тремя подписями: Канатчикова, Гольдберга и Синёва»
Город стал постепенно пустеть в том смысле, что из него, как и год назад, начала исходить официальная власть (представительство в Томске очередного колониального российского абсолютизма). Многие советские историки, а точнее сказать — большинство, в общем-то оправдывали потом томских коммунистов, которые якобы по вполне «разумным» соображениям военной тактики, сдали город врагу фактически без единого выстрела. Ни слова упрёка… А те, кто пытался хоть как-то раскрыть глаза на имевшее место предательство, совершенное по отношению к своим ещё сражавшимся тогда товарищам под Мариинском и Омском, сначала, образно выражаясь, мыкались по лагерям, а потом — по кочегаркам и «домам кукушки»… Тяжёлое было время в этом смысле… Однако кто скажет, что искателям исторической правды легко сейчас — при новой демократической власти?.. Хотя, может быть, всё-таки стало немножко полегче — после того, как красные сами ушли.
Вениамин Вегман, несмотря на грозящую ему серьёзную опасность, также решил остаться в городе и разделить таким образом участь тех, кто не смог по разным причинам эвакуироваться вместе с «избранными». Вдвоём с Карлом Янсоном он в последний раз обошёл в то утро опустевшие кабинеты губисполкома (бывшие жилые комнаты гостиницы «Европа»). В одной из комнат они обнаружили орудийные замки. В силу невозможности увезти с собой всю артиллерию городского гарнизона красные решили снять с орудий замковые части, уложить их в ящики и забрать с собой, однако «эвакуационная лихорадка всех вывела из равновесия», и их попросту забыли на полу в губисполкоме. Когда закончили осмотр и вышли на улицу, то в городе уже начало светать. Попрощавшись, Янсон с захваченной по пути пишущей машинкой в руках сел в автомобиль и отъехал в сторону пристани, а Вегман остался у брошенного здания теперь уже совершенно один.
«Над рекою стоял легкий сизый туман, на фоне которого рельефно выделялся силуэт вооруженного «Ермака», к которому пешком и на лошадях стягивались со всех сторон собирающиеся эвакуироваться. Раздался первый гудок. Как больно резанул он моё ухо! Ещё два гудка — и они уедут! Скорей бы!».
Зачинался последний день весны и одновременно первый день новых, долгожданных перемен (долой колониальное прошлое!), небывалых ещё для Сибири исторических надежд и свершений, о которых мечтали и за которые боролись не одно, а несколько поколений сибирских областников и каковые должны были теперь воплотиться, наконец, в создании Сибирской демократической республики… со своим временным парламентом и с собственным временным правительством, избранным в январскую стужу в Томске на заседании «последних» депутатов разогнанной большевиками Сибирской областной думы.
В завершение той бессонной ночи, как писал Вегман («Заря», Томск, № 12 от 9 июня 1918 г.), нужно было выполнить ещё одну очень трудную, но необходимую миссию: поскорее известить обо всём случившемся находившихся в Доме свободы красногвардейцев, по-прежнему нёсших там круглосуточное дежурство из-за угрозы новой атаки со стороны эсеро-белогвардейских боевиков. Миссия Вегмана, надо полагать, представляла определённые трудности не только с морально-этической и психологической точки зрения, но и элементарно создавала угрозу для его жизни, ибо — никто не мог предсказать заранее, и в первую очередь сам Вениамин Давыдович, как поведут себя красногвардейцы, узнав, что их бросили на произвол судьбы, а по сути оставили в прямом смысле на растерзание врагам.