— Да не с тобой она, Рим! Не с тобой! — заорал он как потерпевший. — Как ты не понимаешь! Она делает сейчас то же самое, что и всегда — использует тебя. Она поиграет с тобой в любовь, в семью, в счастье. С тобой, со Стешкой, как с милыми пушистыми зверушками, и всё равно вернётся к своему хоккеисту. Зуб даю! — сделал он характерный жест. — И плевать, любит она его или нет. Для неё, мой наивный друг, любовь ничего не значит. Ни-че-го. И это не долг, не обстоятельства, что порой разлучают нас с любимыми людьми, когда иначе никак, это её осознанный выбор. Вот что меня в ней просто убило. Вот почему я так её ненавижу. Нельзя так, Рим! Это бесчеловечно. Это… сраное дерьмо!
Я выдохнул, не зная, что сказать.
— Эта чёртова ночь, — выдохнул Князев. Обречённо, — была худшей в моей жизни. Я пять лет хотел тебе сказать, что она чудовище. Да толку-то! — покачал он головой.
— Лучше бы ты с ней переспал, а не откровенничал, — выдавил я резко пересохшим горлом.
Он посмотрел на меня виновато.
— Лучше бы, Рим. Лучше бы я никогда не знал насколько ты был для неё важен, и как она при этом поступила. Видеть её не могу. Слышать про неё не хочу. И прости, ненавижу твою Орлову и не знаю, что с этим делать.
— Тебе и не надо ничего с этим делать, Олег, — тяжело вздохнул я, похлопал его по плечу. И пошёл одеваться.
Я видел ситуацию иначе, чем он. Я знал, как тяжело дался Славке её выбор. Что она ошиблась. Кто не ошибается, пусть кинет в неё камень. И мне было больно, что он считает Славку монстром. Но ведь монстров всегда любить труднее, чем принцесс. И пусть сейчас я был бессилен ему что-то объяснить — я и сам во всём сомневался. Но одно я знал точно: как бесконечно дороги они мне оба. И этого было достаточно.
— Как ты понял, что ничего не было? — вышел Князев следом за мной в прихожую с недопитым стаканом виски в руках. Мрачно привалился к стене — ну чисто Мефистофель с чашей яда.
— Элементарно, — пожал я плечами. — Даже когда нам с тобой нравилось одно и то же, одно и то же — не общее. Я бы так не сделал: не переспал с твоей любимой девушкой. А, значит, и ты бы не сделал. А, если и сделал, то молчал бы до гробовой доски. Вы надрались и завалились спать, герой-любовник. А утром она уехала.
— А я разве не так сказал? — хмыкнул он. — И ты, кстати, тоже никогда не был ни скромнягой, ни пай-мальчиком, особенно после армии. Ты, сволочь, увёл у меня ту рыженькую, — сложил он руки на груди. — Как же её звали? Маша? Даша?
«Ксюша», — подумал я про себя. Но промолчал.
— До сих пор не могу тебе её простить, — обиженно глянул Князев. — У меня такие планы на неё были, — печально вздохнул он. — Ну да хрен с ней!
Он поднял бокал. Отхлебнул. Сморщился.
— Так что на счёт моего развода и Стешки? — спросил я, натягивая куртку. — Поможешь или мне искать другого адвоката?
— А твоя Орлова? Кто занимается её разводом?
— Какая-то Магдалина Ефремовна, — припомнил я разговор в супермаркете.
— Ох ты ж чёрт! — присвистнул Олежек. — У Бахтина практически нет шансов. Той только скомандуй «фас!» — она ещё половину всех его денег отсудит. Но, помяни моё слово, не разведётся с ним Орлова.
— Не разведётся, значит, не разведётся, — развёл я руками. — Я и сам, прямо скажем, глубоко женат. И, возможно, ради Конфетки, мне придётся ещё побыть женатым. Но если ты будешь выносить мне мозг, легче никому от этого не станет.
Он тяжело вздохнул и скривился:
— Конечно, я тебе помогу, Рим. Я за Конфетку кого хошь порву и без твоей просьбы.
— Слава богу, хоть одна из моих любимых женщин тебе нравится, — усмехнулся я и открыл дверь.
— Но идея с женитьбой была дурацкая! — крикнул он мне вслед.
— Дурацкая, Олег, дурацкая, — обернулся я. — Не повторяй моих ошибок, — показал я на Наташкины перчатки, забытые у зеркала. — Твоя — не отпускай.
— Нет, брат, — покачал он головой. — Если держать — это как раз чужая, свою — надо отпустить.
— А если не вернётся?
— Не вернётся, значит, не вернётся, — улыбнулся он и пожал плечами. — Значит, не твоя.
Я улыбнулся в ответ, махнул рукой и ушёл.
У него на зажигалке была гравировка «Миром правят сиськи!»
Так вот, значит, когда он её сделал!
Спустя несколько дней после разговора с Князевым и больше недели после радикальных перемен в Славкиной жизни, мы сидели в обед на нашей лавочке.
Она — подставив лицо солнцу. Я — глядя на неё.
Я только что тихонько постучал по деревянному сиденью «Тьху! Тьху! Тьху!», потому что моя Алмазная Принцесса сказала, что у неё существенно посветлело в голове.
Да я и сам заметил, что ей стало лучше. Намного.
Ни ключи, ни двери, ни подъезд для неё уже не проблема.
Она больше не стоит с потерянным видом, не понимая, где её кабинет. Не переспрашивает элементарных вещей. Не забывает имена и цифры. Чаще улыбается. И становится той самой Владиславой Орловой, что я всегда знал.
