— А почему мне должно быть стыдно? — хмыкнула она. — Это тебе должно быть стыдно, благородный непогрешимый Рим. Вот пусть твоя
— Таков порядок, Полина. Так её зарегистрировали!
Но она меня словно не слышала.
— Хотя зачем? Если бы не это вышитое на одеяльце имя, знаешь, как бы ты её назвал? Слава! — она засмеялась. Истерически. Визгливо. Совершенно невменяемо. — И мальчика бы тоже назвал Слава. Очень удобно, да? — Полина повернулась к Славке, а потом снова ко мне. — Для тебя же всю жизнь существует только одно имя. И одна женщина!
— Прости, Рим, — взялась Славка за ручку входной двери, у которой я стоял, ошалевший, раздавленный, практически размазанный, — я пойду.
— Слав, — я взял её за руку, но она мягко отстранилась.
— Всё это правда не моё дело, и для меня слишком, — покачала головой. — Прости.
Батя мой Рамзес!
Как же хотелось стукнуться лбом в стену. Со всей силы.
Или стукнуть об неё чёртову Полину.
— Я позвоню? — выбежал я проводить Славку до такси.
Она посмотрела на меня и ничего не сказала.
Она ничего не сказала.
Не ответила ни на один мой звонок за два дня. Не прочитала ни одно сообщение.
И я бы всё бросил и поехал. Но у Стешки поднялась температура, а Полина…
Полина выпила всю кровь и ушла в гостиницу.
Два дня с больным ребёнком на руках показались вечностью.
Адом, где в горячечном бреду я метался от столика с лекарствами к телефону, блуждая от недосыпа между сном и явью и, если держался, то только потому, что «кто, если не я».
— Ты вообще представляешь, как это прозвучало? — прохрипел я Князеву тихо, чтобы не разбудить забывшуюся тревожным сном Стешку, и упал без сил лицом на стол в кухне, пока варился кофе.
— Что всё это время за Славкиной спиной ты собирался вернуть Полину? — так же тихо ответил Князев. — Ты не сказал ей?
— Что не сказал?! Сказал, что развожусь. Что хочу удочерить Стешку.
— Но это же был просто один из вариантов, самый простой и безболезненный, тот который озвучила Полина.
Я выдохнул как сдыхающее чудовище, издающее последний вздох.
— Зачем ты сказал, что она должна отказаться от родительских прав? Ты же понимаешь, что если она это сделает, то никогда не сможет усыновить никакого другого ребёнка. Ей и тридцати нет, у неё вся жизнь впереди. А я словно предложил поставить на ней крест. Конечно, она слетела с катушек.
— Она слетела с катушек из-за Орловой. А про отказ от родительских прав она сама предложила, Рим. Сама, — тихо взвыл Князев. — Я бы и не заикнулся о подобном. Но она, видимо, или уже проконсультировалась у адвоката, или в принципе интересовалась вопросом, в интернете почитала. По телефону она вела себя вполне адекватно.
— Адекватно? — поднялся я и закрыл лицо руками. — Слышал бы ты какой грязью она нас полила. Чего только ни наговорила! При Славке. Славке! А когда та уехала, ещё и отцу. Про себя я молчу. Вот ведь воистину: если хочешь узнать человека — подай на развод.
— А ведь мы хотели, как лучше, — вздохнул Князев. — Хотели мирно, по-людски. Договориться.
— Договорились, — выдохнул я, опуская руки. — Ребёнок уже заболел. Батя на валидоле. Славка не отвечает. Командор да и тот в угол забился, словно в чём-то виноват. А у меня одно кровожадное желание — придушить эту дрянь. А лучше отмотать время назад на тот проклятый день, когда она подошла ко мне у тебя на вечеринке и ответить «Нет, я не танцую». Гейм овер!
— Это я её к тебе послал, — виновато повесил голову Олег. — Я рассказал ей про твоё разбитое сердце и Орлову. Вот она и пошла тебя утешать.
— Чтоб у тебя чирей на заднице вскочил, Князев!
— Ну хочешь, я поеду с тобой к Славке, когда Конфетка поправится. И всё ей объясню. Сам. Мне она поверит. Я же её терпеть не могу.
— Угу, — кивнул я. — Только тебя ей и не хватало, после всего, что она услышала.
Кофеварка зашипела. Стешка проснулась и заплакала.
На этом разговор можно было считать законченным.
К счастью, к вечеру температура у Стефании спала. О ложку звонко стукнулся уголок вылезшего зуба. Моя девочка принялась радостно мусолить ложку, и батя буквально выгнал меня из дома.
И я знал только один адрес, куда мог ехать, обгоняя красные светофоры.
— Слав! — я бы упал на колени прямо у двери, но она меня остановила.
Заплаканная, измученная, она зябко куталась в тонкую кофточку, совсем как тот раз, когда я приехал в снег, только больше на меня не смотрела. Совсем. Отворачивалась в сторону.
