Его голос был таким умоляющим, что, казалось, он вот-вот бухнется на колени. При этом все так же крепко держал Рохи за руку. Санъюн подумал, что повстречайся они при других обстоятельствах, то он искренне и без всяких оговорок назвал бы Мёнчжуна очень достойным человеком.
Инспектор посадил их в свою машину и завел двигатель. Хорошо было, наконец, оказаться на солнечной улице. Они подъехали к профессорскому дому. Сначала из машины вышел Мёнчжун, чтобы подать Рохи руку. Снова держась друг за друга, они оглянулись на Санъюна. Тот как раз открывал багажник. Вынув оттуда прямоугольную коробку, инспектор подошел к девочке и присел пониже, чтобы ей не задирать голову, глядя ему в глаза:
– Ты точно решила вернуться сюда?
– Не знаю, поможет мне домашняя обстановка восстановить память или нет, но я хочу попробовать. Да, и как вы обещали: узнайте, пожалуйста, есть ли у меня прямые родственники, которые могли бы оформить надо мной опекунство. Я сама пока никого не могу вспомнить… Хотя нет, не надо узнавать – слишком много желающих набежит. Как узнают, что я нашлась, – все будут в попечители набиваться. Я думаю, память постепенно вернется и я обязательно сама кого-нибудь вспомню.
Ее холодные рассуждения, не лишенные, впрочем, горечи, врезались Санъюну в душу. Что ж, теперь этой девчонке – по сути, совсем еще ребенку – придется напрямую столкнуться с суровой правдой жизни. Инспектор мягко взял ее руки в свои. Опустив взгляд на ее маленькие ладошки, он, с трудом подбирая слова, наконец тяжело выдавил из себя:
– Так или иначе, но ты все равно про это узнаешь, поэтому, думаю, лучше это тебе скажу я, и прямо сейчас.
Рохи посмотрела инспектору прямо в глаза:
– Говорите смело все, что считаете нужным.
– Тот, кого мы арестовали… он убил твоего…
Детектив знал, что сказать это придется, но как это сделать, чтобы не нанести ребенку травму? Начав говорить, он понял, что это будет непросто: слова застревали во рту, в голове, в сердце, через силу пробиваясь сквозь преграды наружу. Рохи освободила его от этих мучений, холодноватым тоном уточнив:
– Он только отца убил? А мать – кто-то другой?
Санъюн поразился даже не столько ее бесстрастным интонациям, сколько тому, что ей известно про этот факт.
– Не удивляйтесь. Это я в кабинете у вашего начальника на столе фотографии увидала. На них было изображено место преступления.
Инспектору оставалось лишь хлопать глазами: она поняла это, лишь мимоходом взглянув на фото, – так, что ли?
– Просто оно само сразу в глаза бросалось. Папу…
Хоть память о родителях вернулась к ней не до конца, но это все-таки были близкие ей люди, и речь шла не про что-нибудь, а про их смерь. Рохи запнулась, ее ресницы дрогнули. Она сглотнула ком в горле, но потом продолжила:
– Папу закололи мечом и оставили лежать прямо там, где он упал, то есть тело не прятали. Это не очень похоже на заранее спланированное убийство. А с мамой было не так: ее тело уже начало разлагаться, плюс оно было укрыто занавеской. Если до прихода убийцы дома были только трое – папа, мама и я, – то получается, что спрятать труп мамы мог только папа. Выходит, он ее и убил, правильно?
У Санъюна на миг перехватило дыхание. Стоявший рядом с ним Мёнчжун ошеломленно раскрыл рот. Какой бы толковой и разумной она ни была, но ей же всего 11 лет! Однако ее манера речи и аналитические способности были настолько выдающимися, что просто не описать словами. И тут инспектор вспомнил разговор со своим приятелем Сонхуном:
Выходит, ее блестящий интеллект – это результат эксперимента? Санъюн покачал головой: может, лучше забыть о том, что он знает? Однако не вставая с корточек, инспектор подтолкнул к Рохи коробку. Она посмотрела на него с видом: «Это еще что такое?»
