Подозреваемый говорил с эльзасским акцентом. Этот добрый старый провинциальный говор услаждал детство Ньемана. Его монотонное, невыразительное звучание, похожее на тихое мурлыканье, вполне могло усыпить слушателя.
Однако сама биография арестованного заслуживала отступления.
Родился в 1976 году в департаменте Верхний Рейн. Больше никаких уточнений. Ничего важного. Жандармы уже располагали его жизнеописанием. Оригинальность состояла в том, что мальчишка, с самого детства опекаемый социальными службами (родители свалили неизвестно куда), в возрасте пятнадцати лет был усыновлен Посланниками. Они заприметили его во время очередного сбора урожая, а потом приняли в свое сообщество.
За все время расследования Ньеману еще не приходилось слышать о подобном случае.
Ситуация усложнилась, когда в 1997 году Петер вздумал жениться на девушке из этой секты, по имени Мириам. Диоцез ответил ему категорическим отказом.
— Это потому, что ты не принадлежал к их секте?
— Нет. Потому, что я был недостаточно болен.
— Что ты имеешь в виду?
Петер подался вперед, чтобы подчеркнуть всю важность своего разоблачения:
— Эти типы спят друг с другом на протяжении веков, сечете? И поэтому у всех у них куча наследственных болезней. А я был для них слишком здоров.
Эта проблема с самого начала не давала Ньеману покоя. Обитель представляла собой так называемый «изолят» — отдельно живущую группу людей, где кровосмесительные отношения в конце концов вызывают хронические заболевания. Кровь Посланников неизбежно должна была оскудеть, а брачные союзы внутри сообщества множили генетические расстройства.
Кто же их лечил? Где пользовали таких пациентов?
По представлениям этих фанатиков, подобные патологии, вероятно, служили видимыми признаками их «самобытности», как в тех аристократических семействах, гордых своей избранностью, которые вымирали в результате нежелания «породниться с быдлом», иными словами, получить вне своей касты то, чего им так трагически недоставало, — свежие гены.
Ньеману вспомнилась одна подробность: Посланники наотрез отказывались от переливания крови, взятой у мирян. Ни под каким видом они не желали смешиваться с «ними».
— И что же произошло потом?
— Они меня выгнали. А Мириам отдали за другого.
— Ну а ты?
— Я долго упирался. Потом бомжевал. Мне никак не удавалось где-нибудь пристроиться…
Он сидел на своем стуле, выпрямившись, высоко держа голову и презрительно глядя на комиссара. Теперь к нему вернулась мрачная гордость преступников, неудачников, арестантов.
— Так почему же ты сюда вернулся в этом году?
— Потому что Мириам умерла несколько месяцев тому назад.
— От чего?
— Не знаю. Эти сволочи всегда молчат про свои болезни.
Значит, месть. По прошествии двадцати лет этот человек решил свести счеты с Посланниками, которые больше не удерживали в заложницах его любимую. Все это звучало вполне правдоподобно.
— Как же тебе удалось наняться к ним?
— Да просто изобразил из себя сезонника.
— И тебя никто не узнал?
— Конечно нет. Парней, которые занимаются приемом рабочих, в те времена еще и на свете не было.
— А старые?
— Эти сезонниками не интересуются.
— И каков же был твой план?
— Потолковать с Самуэлем.
— Почему именно с ним?
— Это он женился на Мириам вместо меня.
— Ты хотел его убить?
Бродяга дернулся от удивления:
— Да вовсе нет!
— Тогда для чего?
— Я хотел вернуться в их секту. А он отказал. Заявил, что не подобает, мол, оспаривать решение Господа… — Петер произнес это блеющим голосом, явно передразнивая Посланников. — Решение Господа… надо же!
— Продолжай.
— А чего там объяснять?! Мы поспорили. Ну… и схватились.
— И Самуэль вступил с тобой в драку?
— Ясное дело. Когда схлопочешь по морде, то даешь сдачи, это уж само собой…
Ну наконец-то внятное слово. Однако история с дракой интересовала майора куда меньше, чем сценарий кражи фрески.
— В конечном счете, — заключил Ньеман (ему уже все это надоело), — Самуэль умер, и…
— Да нет же! Когда я дал ходу, Самуэль был живехонек! И даже в сознании! Богом клянусь, что не вру!
За время скитаний бомж успел подзабыть правила анабаптистов: у них запрещалось поминать Господа всуе.
— Значит, это не ты обрушил потолок?
— Да мне такое и в голову бы не пришло!
И верно: этот бродяга-сезонник был явно не способен придумать, как повредить подмостки в часовне.
— Тогда чем же ты объяснишь, что они развалились?
Парид пожал плечами — вылитый Саркози[75]. И уставился в пол.
— Может, это они все и подстроили.
— Кто — они?
— Да сами Посланники.
Поль Парид был явно более изворотливым, чем казался. Майор оперся локтями на стол. Такие случайные, но пикантные версии на допросах доставляли ему истинное удовольствие.
— А с какой стати им его убивать?
— Да мало ли что… Просто с виду-то они такие благостные, а на деле у них там полно всяких разборок. Пришили его, а потом подвели под несчастный случай.
Ньеман ни на минуту не допускал, что анабаптисты способны устранить Самуэля. Однако теперь у него возникла другая гипотеза, сложная, но вполне вероятная.
