Я приподнялся, окинул взглядом полянку и не узнал её. Ровный ковёр черничника был смят, растерзан, истоптан, наша одежда, разбросанная по поляне, пестрела пятнами черничного сока, кузовок лежал на боку, собранные ягоды рассыпаны. Да уж, порезвились мы, иначе не скажешь… Будто в колдовском угаре. Будто бабка нагадала. Кузьминична. Бедные лесные зверушки, о пропитании которых так пеклась Лия, ничего теперь им не достанется…
Никого на полянке я не увидел, зато услышал, как за трухлявым пеньком метрах в пяти кто-то возится и шуршит.
– Тише ты… – прошипел знакомый голос.
– А я хочу посмотреть… – протяжно ответил другой, тоже знакомый голос.
– Не высовывайся! – свистящим шёпотом предупредил первый голос, и я узнал птеродактиля Ксенофонта. – Не мешай им, они сексом занимаются.
– Не сексом, а любовью, – поправила Ля-Ля.
– Любовь, любовь… – пробурчал птеродактиль Ксенофонт. – Понапридумали… Естественное влечение полов с целью продолжения рода. Секс!
– А у них – любовь, – не согласилась Ля-Ля.
Я схватил кроссовку и запустил в пенёк. От удара с пенька посыпалась труха.
– А ну, не подглядывать!
– Мы и не думали…
Из-за пенька на длинной шее высунулась голова птеродактиля Ксенофонта. Я схватил вторую кроссовку, швырнул, метя в зубастую пасть, но промахнулся. Голова мгновенно спряталась, а кроссовка, снова попав в пенёк, подняла облачко трухлявой пыли. За пеньком закашляли.
– Не надо больше швыряться… Здесь дышать нечем.
– Тогда сидите тихо и не высовывайтесь, пока мы не оденемся!
– А вы что, голые?! – безмерно удивилась Ля-Ля. – Ой, я хочу посмотреть!
Она захихикала.
– Я кому-то посмотрю! – предупредил я. – И в тебя кроссовкой запущу!
– У тебя что, четыре ноги? – ехидно поинтересовался птеродактиль Ксенофонт, но высунуться из-за пенька на всякий случай поостерёгся. И правильно сделал.
– Две. Но на двоих – четыре. Ещё пара кроссовок осталась.
За пеньком помолчали.
– Ладно, убедил. Одевайтесь…
Лия села, поцеловала меня в плечо, но тут же отстранилась.
– Давай одеваться, – сказала она. Лицо у неё снова стало каменным, а голос отчуждённым.
Я её понимал. Никто не любит, когда за ним подглядывают в интимные моменты жизни. Разве что извращенцы. Встав, я быстро натянул брюки, надел рубашку, одну кроссовку, хотел надеть вторую, но она оказалась женской. Шагнув к пеньку, подобрал кроссовки и одну передал Лие.
Обувшись, я распрямился и посмотрел на Лию. Она уже оделась, прикрыла голову париком и сидя натягивала кроссовки. Джинсы, голубая футболка пестрели пятнами черничного сока.
– Н-да… – с сожалением протянул я. – Не будет у нас пирогов с черникой.
– С чего ты взял? – Лия завязывала шнурки на кроссовках и на меня не глядела. – Ты взаправду решил, что Кузьминична нас за черникой посылает? Она ещё утром и грибов, и черники набрала.
– Что?! – оторопел я.
– Скоро вы там? – воззвал из-за пенька птеродактиль Ксенофонт.
Я ошарашено посмотрел на пенёк и перевёл взгляд на Лию. Она встала, подошла к перевёрнутому кузовку и стала загружать в него вывалившуюся чернику.
– Можете вылезать… – растерянно пробормотал я.
Первым показался птеродактиль Ксенофонт. Растопырив крылья, он неуклюже, цепляясь когтями за остатки коры, взобрался на пенёк.
– Иди сюда, принцесса! – умащиваясь поудобнее, позвал птеродактиль Ксенофонт. – Аюшка моя…
Только тогда я наконец вспомнил древнерусское значение слова «аюшка», и всё стало на свои места. И колдовской угар, охвативший нас, и многозначительные намёки Кузьминичны… Вот, значит, в чём дело… Вот почему Лия смутилась и покраснела, когда Кузьминична сказала, где надо чернику собирать… Ну, Кузьминична! Ну, старая сводня!
Ля-Ля влезла на пенёк, птеродактиль Ксенофонт, посторонился и приобнял её правым крылом. Ля-Ля прильнула к нему и потёрлась мордочкой о его грудь.
Я посмотрел, как они изображают сладкую парочку, и мстительно спросил:
– Вы что, за пеньком сексом занимались?
– Тьфу, дурак! – возмутилась Ля-Ля.
– Соврать не могла, что ли? – упрекнул птеродактиль Ксенофонт.
– И ты дурак! – обиделась Ля-Ля и стряхнула с себя его крыло. От негодования она посинела и стала совсем прозрачной.
Лия молча всучила мне кузовок, наполовину заполненный мятой черникой, и подошла к пеньку.
– Иди ко мне, бедная моя девочка, – протянула она руки к посиневшему подобию долгопята-привидения, – обижают тебя, бяки нехорошие…
– Да, бяки… – всхлипнула Ля-Ля, забралась к ней на руки и уткнулась мордочкой в плечо, – нехорошие…
– Бабские сопли, – презрительно фыркнул птеродактиль Ксенофонт, взмахнул крыльями, подлетел ко мне и уселся на плечо, больно впившись когтями. – Вы позволите, Сергий свет Владимирович?
– Иди к чёрту! – гаркнул я, стряхивая его.
Птеродактиль Ксенофонт взмыл над нами и обиженно прокаркал:
– Злые вы… Улечу я от вас…
– Попутного ветра! – крикнул я. – Скажи спасибо, что мои пожелания не сбываются, как у Василия!
Птеродактиль Ксенофонт сделал над нами широкий круг, подозрительно покряхтел, но, то ли пожалел нас, то ли желудок был пустой, гадить не стал и улетел восвояси.
