В коттедже, возле которого утром на штакетнике сидела Ля-Ля, хлопнула входная дверь, и на тёмном крыльце показались огоньки, будто кто-то вышел покурить. Причём не один, а целой компанией. Три огонька, как и положено, были красноватыми, а два – голубоватыми. Травку они там курят, что ли? Никогда не видел, каким цветом тлеет марихуана, но вряд ли голубым. Хотя если накуриться, то огоньки могут тлеть и зелёными собаками. В том числе и двухголовыми. А также трёхголовыми, четырёхголовыми и так далее.
Перемигиваясь, как при затяжках сигаретами, огоньки тесной гурьбой продефилировали к калитке, выплыли на улицу и медленно двинулись к гостинице. Шагов не было слышно, силуэтов не было видно. Они подплыли ближе, и тогда я увидел, что никакие это не огоньки сигарет, а светящиеся глаза, блуждающие в потёмках. Три красных располагались косым треугольником, а немного в стороне – два голубых друг над другом.
– Сидит… – глухо пробурчал чей-то голос, и красные глаза мигнули. – Один, в потёмках… И чего, спрашивается, сидит?
– За метеорами наблюдает… – мигнули голубые глаза.
– Он что, вправду думает, что это метеоры? – пыхнули удивлением красные глаза.
– Он думает, что это салют в честь Дня Пришлеца, – заискрились бенгальским смехом голубые глаза.
Они остановились за штакетником и принялись, помигивая, пялиться на меня. У красных глаз зрачки были узкими вертикальными клинышками, а у голубых – квадратными. И те, и другие то сокращались, то расширялись, дёргаясь, как диафрагма в объективе фотоаппарата. Тел я по-прежнему не видел.
– Молчит… – пробурчали красные глаза. – И чего, спрашивается, молчит?
– Не может понять, где наши ноги, – ответили голубые глаза, – думает, мы ему мерещимся.
– Ну и дурак, – резюмировали красные глаза. – Пока он здесь сидит, молчит и надеется, что мы мерещимся, в четыреста двенадцатом номере уже наливают.
– Тебе бы только глаза залить, – скорбно притухли голубые глаза. – Лишь бы чем.
– А тебе?
– А мне не всё равно, чем. В четыреста двенадцатом палёную водку разливают.
– Это правда, – согласились красные глаза, помигали, подумали: – Тогда пойдём в четыреста восьмой, там сейчас коньяк будут разливать.
– Мне бы серной кислоты… – мечтательно закатились голубые глаза.
– Серной кислоты? – красные глаза нахмурились, помолчали. – Насчёт серной кислоты – это в двести второй. Но там жмот обосновался, ни за что не нальёт.
– За царскую водку нальёт, – убеждённо ответили голубые глаза.
– А где ты царской водки найдёшь?
– В двести восьмой. Там металлоиды обосновались, за так угощают.
– Тогда идём.
– Идём.
Глаза медленно двинулись к гостинице.
– Может, и уфолога с собой возьмём? – предложили красные глаза.
– Он серную кислоту не пьёт.
– А… Тогда пускай сидит. Один, в потёмках. Пускай молчит. Пускай надеется, что мы мерещимся…
Чем ближе к гостинице продвигались глаза, тем они больше тускнели, а когда выплыли в круг света у крыльца, исчезли. Может, действительно померещились?
Честно говоря, было безразлично, померещились мне блуждающие глаза или нет. И открытие, что в Бубякине пьёт не только Василий-тракторист, не удивило. Эка невидаль! В русских деревнях все пьют. Поголовно. Кудесников с Дитятькиным, небось, тоже сейчас потребляют. Заперлись в коттедже, наливают в стаканы, тяжело вздыхают, что нигде дрынобулы достать не могут, и пьют с горя, заливаются самогоном… Впрочем, эти самогон пить не будут. Эти предпочтут казёнку. И Кузьминична с Дурдычихой тоже пьют. Косточки мне перемывают, хихикают и лакают потихоньку. Нет, конечно, не самогон. Наливочку. Черничную… А вот Хробак с птеродактилем Ксенофонтом определённо самогон потребляют. Хотя тоже вряд ли самогон. Денатурат предпочтут. Он под мухоморы зело хорош… Пьют, кто что любит. Вон и блуждающие глаза царской водке, смеси соляной и азотной кислот, предпочитают чистую серную. Один Василий самогоном не брезгует…
Со стороны гостиницы донесся звук размеренных шагов, я присмотрелся и увидел, как по тёмной улице степенной походкой, опираясь на трость, шествует Карла. Он подошёл к калитке, остановился, привычно сдвинул тростью шляпу на затылок и поздоровался:
– Добрый вечер!
Я угрюмо кивнул. В свете далёкого фонаря не только его фигура была хорошо видна, но и длинная чернильная тень. Значит, померещились-таки светящиеся глаза… Или нет? Если да, тогда и птеродактиль Ксенофонт, и полупрозрачное подобие долгопята-привидения Ля-Ля мне тоже померещились. И огородник, и двуглавый пёс Барбос. И Карла также мерещится. И… Нет. Чтобы и Лия мне пригрезилась, я не хотел.
– Отдыхаете на свежем воздухе? – предположил Карла, не спрашивая разрешения, открыл калитку, прошёл к столу и сел. – Я тоже, знаете ли, люблю вечерком на природе погулять. Здесь воздух лесной, первозданный… Дышишь им, не надышишься.
«Гуляете? Вот и продолжайте гулять!» – хотел я выставить его за калитку, но передумал и промолчал. Правы блуждающие глаза: чего я один в потёмках сижу? Пусть и этот посидит. Лишь бы серную кислоту пить не предлагал. И сочувствовать не стал.
