Что, Киней всего этого не понимал? Да нет, напротив - всё он прекрасно понимает, ответил сам себе Пирр. Его безмятежная наглость, отчасти даже искренняя - это не безумство, а очень тонкая и правильная игра. Именно в таком качестве он и нужен Пирру, именно такой Киней, всегда умеющий видеть в нём не только базилевса, совершенно неоценим. Старая истина - кто-то же должен говорить правителю правду. Тем более, что таланты Кинея к этому далеко не сводились. Признаться, он уже успел очень многое сделать для Пирра.
Однако, кто тут ствол, а кто вьюнок, совершенно понятно.
- Базилевс, говоришь, - сказал Пирр, пристально взглянув в глаза другу, - хорошо, давай как базилевс. Собственно, тут очень коротко, так как всё уже обсудили. Все деньги и подарки, которые взял с собой, трать безо всякого сожаления. На условиях договора стой крепко. Не заводи в Риме сомнительных связей. Вот и всё.
- Слушаюсь, базилевс.
- Как мне надоела эта война с голодранцами! - досадливо бросил Пирр. Решительно, он не мог сегодня долго удерживаться в роли правителя, - скорее бы уже Сицилия и Карфаген, там есть, чем поживиться. А потом... - он мечтательно закатил глаза, - с моим войском да с карфагенскими богатствами... Словом, мы ещё потягаемся с Александром, когда я разберусь с этим паршивым городом!
Киней набрал было воздуха в грудь, но Пирр оборвал его.
- Хватит, Киней! Довольно уже я вился змеёй перед этим твоим Фабрицием! Ваш Рим - мужицкий город, деревня какая-то переросшая! Легенды его - это же смех полный! Взять, например, про гусей, которые когда-то спасли Рим. Ну кто, кроме тёмных крестьян, мог такое придумать? А про того несчастного, который обжёг руку и этим, ни много ни мало, до смерти напугал тех, кто его пленил? Ну сказочки же для слабаков, разве нет?
- Уже и "наш Рим", - шутливо ответил Киней, - ты ведь сам говорил, что он мир завоюет? Мне тогда, признаться, очень смешно стало. Любишь ты невесть что напридумывать про далёкое будущее. Вот иногда хочется сказать - богов не гневи!
- Говорил, правда, - задумчиво произнёс Пирр, - но не совсем так. Я говорил, что с них станется, если их сейчас не остановить. Такие... крепколобые, когда во вкус входят, потом могут всех удивить.
- Что до Фабриция... Не недооценивай его... Пирр, - Киней ненадолго задумался, выбирая обращение, - в Риме сейчас к нему очень прислушиваются.
- И дураки, - фыркнул базилевс, - совершенно пустой человек, как по мне. Хвастаться больно любит. Вот увидишь - напридумывает он ещё в своём Риме сказок про то, как мы его подкупали да запугивали, а он, весь такой идеальный, не поддался. А эти двое - подтвердят, куда они денутся.
- Может быть, может быть... - Кинею совсем не хотелось с этим спорить, - ну что, Пирр, попрощаемся?
Пирр поднялся и подошёл к другу. Они крепко обнялись.
- Кстати, я тут... закончил, - Пирр смущённо протянул Кинею фигурку слона, - Гиес принёс мне победу под Гераклеей - пускай тебе он принесёт успех в сенате!
Непонятно, чего было больше во взгляде базилевса - просьбы, повеления, шутки или беспокойства.
- Мамку бы тебе, - вздохнул Киней, - такую хорошую греческую маму, из простых. Чтобы волосы тебе чесала, песни пела, а, как задуришь - шлёпков бы хороших отвешивала.
Про себя вздохнул, конечно. Он прекрасно понимал, что некоторые вещи нельзя говорить не только базилевсу, но и Пирру.
ЛАЦИЙ. ВИЛЛА ТИБЕРИЯ КОРУНКАНИЯ. ВЧЕРА.
В этом доме сейчас было весело.
Консул от плебеев Тиберий Корунканий, только что заключивший очень выгодный в нынешних условиях мир с этрусками, был подлинным героем момента. Целая консульская армия освобождалась для возможных боевых действий против Пирра, и это могло в корне изменить расклад сил. На вилле Корункания пировали бойцы, отличившиеся в этой войне. Кухня была непривычно роскошной для Рима. Рабы, сами очень довольные от сытости, подавали гостям греческие вина, рис по-персидски и даже африканские фрукты в меду. Виновником этой роскоши был Магон, посланник Карфагена, щедро угощавший римлян в тот день.
Магон был евнухом, но как не похож был этот евнух на своих изнеженных собратьев, служащих в гаремах Востока! О его ранних годах рассказывали туманно. Говорили что-то про невольничьи рынки в сирийской Антиохии, про то, как он стал вольноотпущенником карфагенского вельможи, про блестящие флотоводческие таланты Магона, которые и выдвинули его самого в высшие круги Карфагена. Но сам он про это распространяться не любил. Зато он очень любил рассказывать про один случай из своей жизни, и все знали, что, если он и приукрашивает, то лишь немного.
