В Черемушках в здании управления приходилось часто обсуждать результаты наших наблюдений и сравнивать их с проектными расчетами с главными инженерами проекта. Седой невысокий Александр Иванович покорял меня доброй улыбкой, приятного тембра голосом, а главное, умением слушать и сопереживать. Основными чертами его характера были скромность и доброжелательность. Глядя на него, никак не думалось, что он является главным инженером проекта уникального сооружения. Проектировщика Саяно-Шушенской ГЭС я бы сравнила с архитектором уникального здания, например с Росси или Гауди. Правда, плотина — дитя коллективное, но среди отцов лишь кто-то один несет ответственность за воплощение проекта в жизнь. У саянской плотины было последовательно четыре отца, первые три нарисовали и рассчитали ее на бумаге и не увидели плода своего творчества в реальности (один из них умер, другой живет в Канаде). Воплощать в жизнь, переделывать и доводить до совершенства в течение уже 17 лет, начиная с 1972 года, выпало на долю деликатного и спокойного Александра Ивановича. Например, в ответ на русский мат он обычно молчал, хотя в душе бушевал шквал эмоций. Взрывался он крайне редко, я, по крайней мере, не слышала о таких взрывах. Некоторые упрекали ГИПа в отсутствии бойцовских качеств, мол, не всегда отстаивает проектные решения, идет на поводу строителей и дирекции. Но они забывают, как трудно противостоять атаке уж больно энергичных строителей (у них в руках финансы, за ними ЦК КПСС) и директора ГЭС (он кого хочешь забьет)!
В свой адрес за все годы знакомства с 1980 г. я видела добрую улыбку и человеческий интерес к персоне не столь выдающейся.
После обсуждений по дороге в гостиничный дом Александр Иванович вдруг говорил:
— Ольга Гедальевна, приходите вечером на скромный чай.
— Хорошо, к вашему скромному чаю принесу свой скромный сахар.
Я поднималась в квартиру выше этажом, где жил Александр Иванович. Мы сидели, действительно, за более чем скромным, без излишеств чаем и обсуждали не саянские дела, от них хотелось отдохнуть, а чаще мои путешествия по странам и континентам. Главный инженер, который половину жизни проводил в Гидропроекте в Ленинграде, а другую — на любимой плотине в Сибири, внимательно слушал мои живые рассказы о Европе и Арктике, Израиле и Камчатке. Он в ответ образно описывал воскресные прогулки по лабиринтам Саяно-Шушенских галерей.
— Для меня лучший отдых — в воскресенье, когда никого нет, погулять по галереям плотины. Воды внутри, конечно, многовато, но я-то в болотных сапогах. А подчистим всё, и будет как на Невском проспекте.
— Вы один не боитесь заблудиться?
— Что вы, — смеялся он. — Я их проектировал, хожу как у себя в квартире.
— Мои девушки тоже знают галереи, как облупленные, а месяц назад не нашли вход в цемпотерну — оказалось, что его зацементировали.
— Ну, это ЧП, такое случается крайне редко.
— Скажите честно, вы за столько лет ни разу не упали в воду, как я недавно при испытании водобойного колодца?
— За водобойный колодец я чувствую свою вину, но об этом мы поговорим в следующий раз.
Через час душевной беседы я спускалась к себе, еще раз поражаясь самоотдаче и увлеченности своим делом этого славного дядьки. Я так не могу, мне хочется объять необъятное, в ущерб каждому отдельно взятому элементу этого самого необъятного. А такие люди, как он, всего себя без остатка подчинили одному и получают от этого единственного полное удовлетворение. Не зря он мой «любимый мужчина», ветреные женщины чаще преклоняются перед подобными однолюбами.
— Лена, кажется, ты рвешься выступить?
— Прежде чем я выскажусь о своем любимом мужчине, отдам дань уважения интеллигентной женщине. Мы с Ольгой Гедальевной в Черемушках встречаемся не часто, у нас разные предметы исследований. Но я наблюдала за ней осенью 1987 года на Ингури ГЭС во время очередной «Школы передового опыта в области эксплуатации объектов энергетики». Мы там все выступали с докладами, от нас были мы с Шушариным, от ВНИИГа — эта ученая дама. Я слушала ее доклад об автоматизированном контроле фильтрации, в котором автор не оставила камня на камне от идеи автоматизации. Как сейчас помню, она объявила, что каждый отсчет, снятый по экспериментальной группе приборов, нуждался в проверке, поскольку показывал чушь собачью. Так и выразилась. И добавила, что приходилось спускаться на 100–200 м в потерны, влезать в скважины и проверять, в чем дело; кроме того, регулярно поверять датчики в институте метрологии, после чего снова подключать под давлением иногда в 20 атмосфер.
Ее доклад заинтересовал многих. Причем она аргументировала невозможность прогресса со знанием дела, отвечала на каверзные вопросы и, кажется, убедила народ. Кстати, вы, фильтрационщицы, согласны с мнением автора доклада?
Хорошо, за столом об этом не будем. Но обязательно позже обсудим.
