Мы сели за столик у окна, осмотрелись и с чувством начали выбирать еду. Я многого в меню не понимала, но с помощью Нонны и официанта наконец разобралась. Поскольку мы сидели в греческой таверне, то и ужин решили устроить исключительно греческий: проверенный греческий салат, закуска из баклажан под названием мелиджана и, конечно, моя любимая мусака. Подруга была с ней не знакома, а я ее полюбила в Израиле. Вино нам предложил официант, просто принес какое-то сухое красное домашнее. Мне они все на один вкус, а Нонна вообще равнодушна к алкоголю. В ожидании ужина мы поглядывали на дверь, все ждали, что кто-нибудь придет еще. Действительно, скоро вошла еще одна пара и села за столик в другом конце зала. В таверне было тихо, полутемно, уютно и на удивление пусто.
— За твое здоровье, дорогая! Желаю встречать этот день еще много лет в таких необычных условиях!
— За подругу дней моих суровых, с которой я готова и впредь проводить будни и праздники! Ты знаешь, что я сейчас вспомнила?
Первый раз я прилетела в Берлин вечером 30 апреля 1970 года в составе профсоюзной туристской группы. Был год 25-летия победы над Германией. Устроившись в отеле, мы с двумя коллегами по институту вышли на прогулку в город. Праздничным назвать его можно было с натяжкой. Темные, неосвещенные улицы, полное безлюдье, хотя маленькая стрелка часов едва подходила к восьми. Флаги на домах мы пересчитали по пальцам: один, два, три, четыре — и все. Зато по прилегающим к Унтер-ден-Линден — главной магистрали Восточного Берлина — улицам в большом количестве — одиночками, парами и группами — сновали полицейские в зеленой форме со свирепого вида овчарками. По мрачной Унтер-ден-Линден мы дошли до Бранденбургских ворот, по обе стороны от которых тянулась высокая кирпичная стена. Перед стеной скопилась полиция. Ворота стояли на нейтральной полосе, за ними в темноте угадывались очертания (без крыши) рейхстага, а дальше угадывался Западный Берлин, недружественная территория. Я под руки крепко держала своих коллег, но, даже чувствуя их локти и плечи, чего-то боялась. Становилось жутко, — казалось, что кто-то с собакой подойдет и рявкнет: «Juden, schiеssen!»
— Мальчики, давайте вернемся!
— Да-а-а, неуютно!
Мы повернули назад. В восточной части Унтер-ден-Линден среди тяжеловесных зданий прошлого века: библиотеки, оперного театра, дворца с темными колоннами и барельефами — тоже было холодно и неуютно. Тяжелое гнетущее чувство не отпускало.
Утром о первомайском празднике еще ничто не напоминало: ни флагов, ни транспарантов, ни пьяных, ни просто демонстрантов.
И уж совсем удивительной оказалась демонстрация трудящихся, в которую мы тоже влились.
Народ шел со всех прилегающих улиц, шел с флажками и цветками, молча, по-деловому; ни тебе плясок, ни пения маршевых песен, ни портретов вождей в руках. Мы тоже взяли флажки и прошли Александерплац мимо живых вождей на трибуне, рядом с рабочими в хаки. Они шагали четко: «Друм линкс, цвай, драй, друм линкс, цвай, драй», как пел в те годы Эрнст Буш. В ответ на каждый лозунг, летящий с трибуны, вверх вздымались руки, сжатые в кулак, с выдохом «Хох!». Демонстрация продолжалась несколько часов.
…Вечером после театра под дождем мы гуляли по вечернему пустому, что для нас уже было привычно, Берлину. Ехали в мрачной подземке, поднимались наверх, шли по безлюдным улицам. Жители, видимо, сидят по домам, похоже, что давно спят.
Первое мая и ни одного подвыпившего, тоска! В кафе заказали, «гебен зи битте», коктейль. Тянем его через соломинку. Вот теперь стало веселей, с удовольствием болтаем ногами, смеемся, настроение повысилось. На Карл-Маркс-аллее ни души, ну и пусть, а мы в 23 часа 1 мая 1970 года поем и пляшем. Пусть немчура видит, какие веселые русские люди!
Прошло ни много ни мало 43 года. Я вижу, что у них ничего не изменилось!
Мы провели два часа в греческой таверне немецкого города Геттингена.
А утром перед автобусом, который должен был доставить нас, двух отдыхающих 60+ на немецкий курорт, мы продолжили знакомство с городом.
— Ты меня спрашивала про синагогу? Вот тут она стояла. Видишь название площади Platz Synagoge? На ее месте Мемориал катастрофы, его поставили в 1973 году.
Мы подошли к необычному абстрактному сооружению. По задумке архитекторов, он должен был изображать шестиконечную звезду Давида, но увидеть ее можно, только если спуститься по ступеням вниз и с основания высокой пирамиды смотреть в небо сквозь металлические штыри, ее образующие. Пирамида производила сильное впечатление, особенно после чтения списков людей рождения с 1868 до 1933, уничтоженных здесь в 1933–1945 годах.
