Все, кто мог и хотел помянуть маму, уже разошлись, а мы остались. Дальше начиналась уже наша жизнь. Я смотрел на отца и думал: а что же дальше? Сколько сможет он? Я очень часто раньше слышал, что люди, те, что дей ствительно любят друг друга, они словно попугаи-неразлучники. Если погибает один, то неминуемо, в кратчайшие сроки, погибнет и второй. А мои родители очень любили друг друга. Несмотря на то что идеальными их отношения назвать было, наверно, нельзя. Я имею в виду, что были и обиды, и ссоры, и слезы, и много чего еще. Но было главное, что-то такое, чего словами не объяснишь и вообще не объяснишь. Можно только почувствовать. Самому. И дело не в словах, не в поступках… Ну я же говорю, не объяснишь. Словно маленькая такая молния или вспышка промелькнула, а ты успел ее заметить и понял, что вот именно это и есть то самое.
Я увидел эту молнию-вспышку, когда мне было шестнадцать. Я с приятелем возвращался с очередного дня рождения и попал в передрягу, если можно так назвать. Проще говоря, мы просто нарвались на шпану. Приятель мой (именно после этой истории он стал приятелем, до этого я считал его своим другом) сразу же ретировался, оставив меня наедине с пятью подвыпившими подростками. Причем ситуация-то идиотская, стандартная такая. Идешь, просят закурить, если даешь возможны варианты, если нет – драка. Хотя зачастую тебя спрашивают о куреве, уже зная, что сейчас будут бить морду. Способ развлечения такой, ну а раз уж ты подвернулся, то не обессудь.
Так и получилось. В итоге три сломанных ребра, ключица и левая рука. А также всевозможные ссадины, синяки и гематомы. Ну и для полного комплекта – сотрясение мозга. Помню, когда меня увидела мама, я думал, что сейчас ее положат рядом со мной, на соседнюю койку.
Но именно тогда я все и увидел. Я лежал на больничной койке, а родители шептались с врачом. У мамы постоянно текли слезы, и она как-то так оглядывалась на меня все время, что мне даже стало немного не по себе, хотя в тот момент мне и так уже было сильно не по себе. Отец же, напротив, застыл в одной позе и все внимательно слушал. А когда врач ушел, они оба повернулись и посмотрели на меня, а затем отец очень нежно и осторожно обнял мать, прижал к себе и поцеловал в щеку, а она прижалась к нему, и я увидел, что она больше не плачет. И это было прекрасно, они так здорово смотрелись в тот момент.
Не знаю, может, это все чушь, но тогда мне показалось, что теперь я знаю, что такое любить и быть любимым.
А теперь роль матери вычеркнули из сценария. Да, на следующей странице о ней просто забыли. И как отец доиграет спектакль до конца, я не представлял. Все события, все диалоги его роли были сосредоточены на образе матери… А теперь ее не стало, ее просто выбросили. И даже не объяснили, как и зачем это сделали. Маме не досталась даже некогда моя роль. Она не прошла и этот кастинг. И койка, в которой она могла бы лежать, а мы – стоять рядом, была пуста. Господи, что я мог предложить отцу? Да ничего. Я – это я, а она – это она. Но я остался, а потому должен что-то делать. А вот что, убейте, не знаю. НЕ ЗНАЮ.
Как все это страшно. Сейчас есть, а через мгновение нет. И ты ничего не можешь с этим поделать. Абсолютно ничего. Причем это касается и горя, и радости. Просто в одном случае ты не знаешь, как сделать так, чтобы этого не было, не случалось. А во втором, наоборот, жаждешь, чтобы все это повторялось вновь и вновь, но опять-таки не знаешь, как этого добиться. И тебе приходится мириться со всем, что происходит. Или не мириться. В этом случае ты потенциальный клиент сумасшедшего дома.
Я ехал домой. Один.
Батя теперь тоже один.
Танюха, в сущности, тоже одна.
Добро пожаловать в клуб одиночек. Здорово, не иначе.
Забавно и страшно одновременно. Первая серьезная смерть у меня в семье.
«Что за чушь ты несешь? Серьезная смерть. А разве она другой бывает?»
Я уже начинал привыкать, что все мои теперешние мысли поступают из двух независимых источников.