Я читала, что человеческий мозг состоит из десяти триллионов клеток. Мои не спали всю ночь, лихорадочно обсуждая одну тему: Пит.
Почему я не открыла дверь своими ключами?
Границы – согласились клетки. Не старая игра вроде «здесь трещина в земле, не переступай через нее», – но установление новых территориальных границ, и реальных, и символических.
Зачем вообще нужен разрыв? Было время, когда я хотела только одного: выйти замуж за Пита и не расставаться с ним до конца жизни. Что изменилось во мне? Я вышла замуж очень юной, но неужели в перспективе я отличаюсь от меня сегодняшней? Или все дело в двух Питах? Неужели Пит, за которого я вышла замуж, такой неответственный? Такой ненадежный? Может, я когда-то считала это частью его обаяния?
«Твои слова похожи на песню Сэмми Кан», – просвистели клетки.
Что привело нас к разрыву? Какой выбор мы сделали? И сделали бы его снова? Кто виноват? Я? Пит? Судьба? Что пошло не так? Или так? Может, теперь я встала на верный путь, а дорога моего замужества привела меня только туда, куда смогла?
«Тяжко», – пожаловались мозговые клетки.
Хочу ли я снова спать с Питом?
Единодушное «да» со стороны клеток.
Но у меня выдался скудный в смысле секса год, заспорила я.
«Интересный выбор слов, – заметили ребята из подсознания, – скудный. Без пищи. Подразумевает голод».
Но был же тот юрист из Монреаля, возразила я.
«Это не то, – заявил мозговой центр, – с тем парнем иголочка едва шевелилась. А с Питом показывала напряжение в красной зоне».
Когда мозг в таком настроении, с ним не поспоришь.В среду утром я только приехала в университет, как зазвонил телефон. К моему удивлению, в трубке послышался голос Райана.
– Прогноз погоды мне не нужен, – вместо приветствия сказал он.
– Около двадцати градусов, и я намазалась солнцезащитным кремом.
– Злая ты все-таки, Бреннан.
Я промолчала.
– Давай поговорим о Сен-Жовите.
– Продолжай. – Я взяла ручку и начала рисовать треугольники.
– Мы узнали имена четверых из сарая.
Я ждала.
– Семья. Мать, отец и сыновья-близнецы.
– Разве мы это уже не выяснили?
Послышался шорох бумаги.
– Брайан Гилберт, двадцать три года, Хайди Шнайдер, двадцать лет, Малахия и Матиас Гилберты, четыре месяца.
Я добавила к первоначальным треугольникам теневые.
– Многие женщины восхитились бы моими способностями.
– Я не такая, как многие женщины.
– Ты на меня злишься?
– А должна? – Я разжала зубы и вздохнула. Он долго не отвечал.
– «Белл Канада», как всегда, не торопится, но в понедельник записи телефонных звонков наконец прислали. Единственный междугородный номер за последний год – на восемь-четыре-три.
Я остановилась на среднем треугольнике.
– Кажется, не только твое сердце в Дикси.
– Здорово.
– Старые времена еще не забыты.
– Где?
– Бофорт, Южная Каролина.
– Ты честно?
– Пожилая леди обожала крутить диск телефона; прошлой зимой звонки прекратились.
– Куда она звонила?
– Скорее всего, домой. Местный шериф сегодня проверит.
– Там жила молодая семья?
– Не совсем. Зацепка в Бофорте заставила меня призадуматься. Звонки поступали регулярно, потом с двенадцатого декабря прекратились. Почему? До пожара оставалось примерно три месяца. Что-то мне это напоминало. Трехмесячный срок. И тут я вспомнил. Именно столько, по словам соседей, жила в Сен-Жовите молодая пара с младенцами. Ты сказала – детям по четыре месяца, значит они родились в Бофорте, а звонки прекратились, когда они переехали в Сен-Жовит.
Я ждала продолжения.
– Я позвонил в «Бофорт мемориал», но там в последний год не рожали мальчиков-близнецов. Попробовал в других клиниках и напал на золотую жилу. Мать припомнили в… – снова шорох бумаги, – в Единой медицинской клинике «Бофорт-Джаспер», на Святой Елене. Это остров.
– Я знаю, Райан.
