Повесть «День свершений» — первая крупная публикация Виктора Жилина и, по всей видимости, последняя. Следующую свою повесть он закончить не успел. Торопился, зная, что его ожидает, работал жадно, много — и не успел.Всегда горько, если из жизни уходит молодой, полный оптимизма, душевных сил сорокалетний человек. Много горше, если это человек талантливый. Виктор Жилин был талантлив. Он был талантлив по восходящей, он последовательно набирал и уже набрал силу. Он был на взлете.Он преданно любил фантастику, знал обо всем и все в этом прекрасном и увлекательном мире будущего, прошлого, настоящего. Он не был гостем, заглянувшим на минуточку в этот мир. Он был своим.Его любили, к нему тянулись. Он умел так искренне радоваться успехам других. Его любили друзья, его любили все, с кем довелось ему общаться по службе, и те коллеги-фантасты, с которыми он сошелся на Всесоюзном семинаре в Малеевке, а потом вел оживленную, увлеченную переписку — Москва, Волгоград, Душанбе, Ростов, Саратов... Его любили коллеги-фантасты по ленинградскому семинару, старостой которого он был. Его любили.До последнего дня многие его друзья не знали, что это его последние дни. До последнего дня он работал, работал, работал, работал.Он ушел молодым. Он оставил после себя любящих и помнящих, и фантастику, которой отдал лучшее в себе, и эту повесть, которая оказалась последней.Борис СТРУГАЦКИЙ
Эти ребята вынырнули со стороны пустыря и двигали точнехонько к проему. Резво двигали. Если бы не Джуро, мой напарник, я бы их наверняка проморгал ну и схлопотал бы от Ялмара. Не впервой, конечно, но радости, сами понимаете, мало — рука у гада тяжелая. В общем, спасибо Джуро, он хоть и дрыхнул все утро, пригревшись тут же, на кровле, но вдруг его будто укололо. Глаза продрал, морда в ржавчине, башкой туда-сюда: «А это что за типы?..»
Крыша старого цеха — самое высокое место в округе, тут завсегда дозорный пост. Весь Комбинат как на ладони: развалина на развалине, глядеть тошно. От зданий одни скелеты; кругом кирпич битый, бетон, скрученная арматура, мусор, дрянь всякая — попробуй там что отрой! А вот старьевщики как-то ухитряются.
Сразу за оградой — бетонные чаши отстойников, залитые какой-то окаменевшей гадостью, за ними до самых гор — сизая гниль золоотвала, вся в мелких трещинах, будто сеть черная сверху наброшена. Негде здесь укрыться, хоть ты лопни. Как я их проморгал — ума не приложу! Ну словно из-под земли, как демоны! Сгоряча я даже на мнимонов погрешил, может, думаю, ранние пташки? Глянул вверх — оранжевый час идет, какие, к чертям, мнимоны?!
Потом-то я допер. Не иначе как по каналу они пробрались, что к отстойникам подходит, больше неоткуда. А это, я вам скажу, суметь надо — там в два счета костыли обломаешь и поминай, как звали!
В общем, шустрые ребята. Но какого дьявола они сюда поперлись? На старьевщиков вроде не похожи — ни повозки, ни тачки, да и одежонка не та, чистая больно. Зрение у меня — что надо, но сколько ни пялился, оружия не разглядел. Может, у них что и есть, только не то здесь место, чтобы пушки свои прятать. Чуть зазевался — и амба! Это вам не столица! Тут как родился, сразу палец на спусковой крючок и гляди в оба. Одно слово — Зенит! Катакомбы, шахты, городишек брошенных — пропасть. Опять же, горы в двух шагах. Ну, а население известно какое: вся рвань под Семью сферами сюда стекается.
Раньше, говорят, в наши края кругачи наведывались, порядок, значит, наводить. Вроде считается, что все Призенитье запретно для поселений — фон, мол, какой-то. Смех и грех. Чуть что, весь сброд — в катакомбы, как крысы, и никакими силами их оттуда не выковыряешь: там целый подземный город. Теперь не суются. Я тут полгода, ни одного кругача в глаза не видел — не до нас им теперь. Правда, Пузырь божился, что вчера их конный патруль встретил, но Пузырь есть Пузырь, ему и не такое мерещится, который месяц не просыхает...
А эти трое шпарят себе открыто, средь бела дня, словно по проспекту, и прямиком к нам. Это, значит, к Ялмару в лапы, ну а кто он такой — всем известно. И чем это пахнет — тоже.
— Психи, что ли? — ворчит тут Джуро и бинокль достает. Единственный на всю ватагу, его только дозорным и доверяют. Долго крутил, настраивался, биноклик-то дрянненький. Вдруг, смотрю, замер, в окуляры вдавился.
— Постой, постой,— сипит.— А ведь там — девка! Чтоб мне сдохнуть — девка! Ну-ка, Стэн, глянь...
И бинокль бесценный мне сует. Я, конечно, не поверил. Джуро у нас малость того, чокнутый он на этой почве, всюду ему бабы мерещатся. Откуда им здесь взяться? Старухи древние, всякие там, колдуньи, знахарки, гадалки — эти да, встречаются. А женщин молодых сроду не бывало, если какая и заводится, то спаси и помилуй, не было и не надо!
Навел я фокус. Эти трое вот-вот к пролому подойдут. Гуськом топают, торопятся. Первый — здоровенный дядя, аж квадратный весь, в бинокль не влезает, честное слово. Грудь колесом, за плечами рюкзачок — нас с Джуро запихать можно, еще место останется. Одет чудно, не по-здешнему. Куртка широченная, под стать мешку, шаровары, высокие ботинки — то ли армейские, то ли нет — не поймешь, на башке какая-то дикая шапчонка, вроде петушиного гребня — красная. Где только выкопал?..
Следом белобрысый паренек топает вразвалочку, башкой все крутит — любопытный, значит. Тоже с рюкзаком, но поменьше. Раз в пять. Молодой, может, чуть постарше меня, чистенький такой, упитанный — явно не из наших.
Двинул я бинокль левее — чуть не выронил, даже окуляры вспотели. Святая сфера, Джуре-то не привиделось! Третьей действительно шла девица — и какая!.. Даже в мутные стекла видать: эта из настоящих! Что надо девица, ничего подобного здесь не было и быть не может. Сразу видно: или из столицы, или с горных ферм, что за Седловиной, там, по слухам, еще сохранились семейные кланы... Высокая, прямая, русые волосы до плеч. На голове ничего нет, так и идет простоволосая. И — хотите верьте, хотите нет — в штанах! Натурально в мужских штанах, я потому и не разглядел сразу. Да еще куртка балахоном до пояса, поди различи!
Тут Джуро у меня бинокль выхватывает и по шее — это чтоб не зевал больше.
— Дуй к Ялмару,— рычит.— Чтоб одна нога здесь, другая там!
А у самого морда, как у пса голодного, вот-вот слюни пустит. Так бы и врезал, право слово!
