Пустяк ведь! Если взяться с энергией и умением, то и пяти минут много: приемник – на пол, задняя крышки – прочь, два винта отвинчены, и вот уже панель сама вываливается наружу.
Все в порядке – добрался Верещагин до забарахлившего потенциометра, проделал в его корпусе гвоздиком из коллекции маленькую дырочку где надо, впрыснул масленкой внутрь каплю машинного масла.
Все у Верещагина есть – и масло, и масленка, и в ремонте радиоаппаратуры он дока, все умеет, свою домашнюю технику в мастерскую не носит.
Он оглядывается на часы: семь минут прошло. В пять ни вложился, но через десять будет готово. И – за работу!
Еще раз перевернуть приемник,- шкалой вниз, чтоб удобнее было вставить панель, привинтить два винта, закрыть крышку…
Все сделано – за девять минут, но Верещагин крякает от досады: гвоздик остался внутри приемника, черт возьми. Снова снимать крышку – долгая история, лучше просто потрясти приемник над полом – в крышке прорези, гвоздик через них и вывалится.
Да не жалко Верещагину гвоздика! Самый ерундовый из его коллекции, в любом хозяйственном магазине купить можно, но вдруг он где-то там на контакты ляжет, замкнет, что тогда? Сгорит у Верещагина его стереорадиола – ее жалко, а не гвоздика.
Верещагин трясет радиолу изо всех сил. А сил у него в эту ночь – ого-го! Так что в общем-то даже неплохо: перед творческой работой маленькая физзарядка.
Этот гвоздик, сволочь, болтается где-то там, а в прорезь вываливаться не хочет, Верещагин трясет огромный стереоящик, над собой его держит, как титан Атлант небо, а гвоздик не вываливается, хотя вроде бы уже и пора.
Верещагин в раж входит, размахивает двадцатикилограммовой громадиной над головой, сейчас лампы из приёмника посыплются, почему же не вываливается этот проклятый гвоздик… впрочем, вываливается-таки, но не гвоздик… эту стереорадиолу так неудобно держать за полированный бок, выскальзывает – бок… Звон… грохот…
Нет у Верещагина больше радиолы стерео. И такая ночь пропала – вдохновенная, историческая, поворотная, сегодня уже не придется работать – конечно, вон, звонят уже в дверь, нижние соседи прибежали, спросонья интересоваться начнут…
Верещагин открывает, видит измученное сном лицо соседки снизу, говорит ей «Здравствуйте», приветливо кивает. «Мы еще терпим, когда вы целыми ночами топаете,- по-змеиному шипит соседка и запахивает халат – на ней халат.- Но это уже слишком».
Она имеет в виду грохот, прозвучавший минуту назад.
«У меня упал радиоприемник»,- объясняет Верещагин. «Как это он ночью мог упасть?» – ехидно спрашивает соседка. «А днем? – в свою очередь спрашивает Верещагин. – Какая разница приемнику – день или ночь? Если хотите, можете посмотреть».
Соседка хочет. Она входит в квартиру, не смущаясь тем, что из-под халата свисает до пят застиранная ночная рубаха. Соседка еще довольно молодая, лет тридцати пяти, но у нее измученное сном лицо, ей можно дать все пятьдесят.
«Вот,- говорит Верещагин.- Полюбуйтесь»,- он делает широкий жест, означающий, что ему нечего скрывать: пожалуйста, смотрите, все как есть – осколки стекла, изувеченный ящик, несколько деталей вывалились, лежат рядом.
«Вы его что – носили?» – спрашивает соседка.
«Я спал, как и вы,- отвечает Верещагин.- Вдруг слышу грохот. Вскакиваю и – вот…»
«Наверное, у него подломилась ножка,- подумав, высказывается соседка.- Точно. Смотрите, эта ножка – сломанная».
Ножка сломалась, когда приемник грохнулся об пол, Верещагин это понимает, но делает удивленное, как у Архимеда в ванной, лицо. «Верно! – говорит он.- А я сам, знаете, не догадался. Вдруг посреди ночи валится приемник… Но теперь понятно».
«У меня такое с шифоньером было,- соседка присаживается на диван, улыбается. Она благодарна Верещагину: но каждый день ей выпадает случай додуматься до чего-либо раньше другого. Жизнь ее не балует. У нее по лицу видно, что жизнь ее не балует.- Я, как глянула, сразу поняла, что дело в ножке. Мне подобные факты известны, не первый раз»,- заканчивает она тоном бывалой женщины.
И уходит, приветливо попрощавшись. «Если случится еще что-нибудь непонятное, зовите меня, я объясню»,- кик бы говорит ее лицо, на котором написано, что жизнь ее не балует.
Целый день Верещагин листает свою дипломную, причмокивает, кряхтит и даже постанывает. Он говорит себе в тысячный раз: «Или я был сумасшедшим тогда, или дурак сейчас».
Дело в том, что он не может понять написанного им же. Он вспоминает, как четверть века тому назад сказал себе: «Я создам кристалл не из атомов, а из элементарных частиц» – и пытается понять: тогда он был кретином или теперь?
Но додумать до конца эту интересную мысль он не успевает: пора идти в цех – уже вечер, через полчаса вынимать из печи «Подснежник с малиновым вареньем».
