Главный инженер не дает Верещагину подойти к креслицу вплотную, он только издали показывает и говорит: «Директор забрал креслице, и это, как вы должны понять, необратимо. Хотя он уже однажды с него упал. Расскажу, как это получилось. Видите ли, у креслица есть пульт электронного управления, с помощью которого можно регулировать наклон спинки и еще кое-что. Глядите провод. Он тянется от креслица к розетке. Этому проводу, должен вам сказать, цены нет: каждая фаза в нем состоит из трехсот пятидесяти семи жил, и хотя изоляция сверху очень тонкая, нежность провода обманчива. Его не перерубишь и топором. Одним словом, японцы… Представьте, пробовали, не топором, топора у нас нет, совком для собирания мусора. Даже вмятин не возникает… Так вот, можно регулировать наклон спинки, но до известного предела. Здесь японцы, скажем прямо, не доработали. А директор не знал. Как-то во время планерки он хотел расположиться поудобнее, передвинул ползунковый регулятор и, как видно, превысил допустимый предел. Спинка отвалилась, сиденье встало на дыбы, то есть приняло вертикальное положение, и пожилой человек рухнул на пол. Я рассказываю вам этот случай для того, чтоб вы поняли: если даже после такого происшествия он не вышвырнул креслице вон, то, значит, не расстанется с ним ни при каких обстоятельствах. Оно ему полюбилось».
«Полюбилось? – не понял Верещагин.- Ну и что?»
«Полюбилось и – ничего»,- ответил главный.
«Тогда гоните табуретку,- сказал Верещагин.- Хоть табуретка у вас есть? Больше вы ничего не отвинчивали?»
«Не прикасались,- заверил главный инженер.- Табуретку я вам дам совершенно новую».
Мама Тины довольно симпатичная женщина. Она даже угощает Верещагина чаем. Она смотрит на него укоризненно и, надкусывая шоколадную конфету, говорит: «Мы же с вами ровесники».- «Вряд ли,- отвечает Верещагин.- Я, пожалуй, старше».- «Тем более,- говорит мама Тины.- Вы, наверное, даже помните первый день войны».- «Конечно,- соглашается Верещагин.- Еще бы. Война началась, когда мне было десять лет».- «Вот видите,- говорит мама Тины.- А знаете, что началось, когда десять лет было Тине?» – «Мода на длинные волосы? – спрашивает Верещагин.- Разрядка международной напряженности?» Мама Тины кивает: «И еще – люди полетели на Луну».- «Я понял,- говорит Верещагин.- В тот день, когда Тине исполнилось десять лет, два американца бегали по Луне и щелкали фотоаппаратами, а когда десять лет исполнилось мне, фотоаппарат еще назывался камерой обскурой, Америку не открыли, а Луны вообще не было. Так?» Мама Тины смеется. «Вы меня убедили,- говорит Верещагин.- Даю вам торжественное обещание: я на вашей дочери не женюсь». С этими словами он ставит чашку с недопитым чаем на стол и идет в прихожую. Он хочет побыстрее уйти, но осуществить этот замысел ему не удается – дверной замок открываться хочет. Верещагин открывает его и открывает, а он не открывается. Верещагин возится с ним так долго, что и мама Тины успевает неспешно выйти к нему в прихожую. Она говорит: «Вот видите, вы нервничаете»,- очень спокойным голосом. «Ничего я не нервничаю,- отвечает Верещагин и, упершись в дверь коленом, крутит ручку, что внутри замка то всхлипывает, то звенит.- Просто английский замок для меня новинка,- говорит он.- Я родился в эпоху крючков». Мама Тины стоит рядом и могла бы оказать помощь, но не оказывает. «Мое детство пришлось на крючки и лучины,- говорит Верещагин, он устал бороться с замком и вот делает передышку, отдыхает, прислонившись к дверному косяку, ведет непринужденную) беседу.- Как сейчас помню,- говорит мама с утра уходит на барщину, а я запираю дверь крючок, лезу на полати и укрываюсь шкурой саблезубого тигра, которого накануне подстрелил из лука мой отец. Мама Тины улыбается. Со словами «А чем укрывается Тина?» – отдохнувший Верещагин снова набрасывается на замок, полный сил и остервенения. Наконец, дверь распахивается – похоже, Верещагин не открыл замок, а сломал его. Будто спасаясь от наказания, он выбегает из квартиры с не подобающей его возрасту скоростью.
