Рассматривая Щипачихина, вещавшего с такой страстью, что его красивые очки в золотой оправе, казалось, покоились не на носу, а на микрофоне, в который депутат почти впивался губами, Мирошкин думал о Марии Ивановне, которая по-прежнему плакала и кивала головой словам оратора — она, кажется, плохо слышала. Перед молодым учителем была одна из тех, в 1980-х годах многократно высмеянных всякими эстрадными пошляками, облитых в газетах помоями, ошельмованных современными дельцами от образования, возможно, действительно не очень далеких интеллектуально, «Марьиванн», которые на протяжении десятилетий воспитывали сменявшиеся поколения учеников, делая из них мыслящих людей. И вот теперь эта старенькая, плохо одетая женщина плакала, выслушивая фальшивые банальности из уст сытого мерзавца, искренне уверенного, что он кого-то из присутствующих в этом зале осчастливил фактом своего существования…
Наконец весьма довольный собой Щипачихин вручил Марии Ивановне объемный полиэтиленовый пакет, на котором было написано название банка-спонсора этой благотворительной акции. Начался концерт. Первыми выступали одиннадцатиклассники, поставившие под руководством Ангелины Петровны — о, неожиданность — «Нервных людей» Зощенко. На сцене появились юноши в тренировочных штанах и майках, обнажавших тщедушные плечи, и «спелые» девушки в коротких мамкиных халатах, из-под которых высвечивалось довольно откровенное белье, едва сдерживавшее рвущуюся наружу девичью плоть. После того как ученики и ученицы весьма натурально изобразили драку на коммунальной кухне 1920-х годов, вспыхнувшую из-за ежика для чистки примуса, их сменили профессионалы. Одна из выпускниц школы танцевала в каком-то коллективе и теперь по просьбе Гордона согласилась выступить на праздничном концерте. Она пояснила зрителям, что специально для «дорогого Эммануила Ароновича» она с друзьями приготовила народный еврейский танец, название которого Мирошкин уже через секунду после объявления не мог воспроизвести. На сцену выскочили еще двое юношей и две девушки, и все пятеро под энергичную мелодию начали вскидывать перед собой ноги, одновременно прижимая согнутые в локтях руки к бокам. Все время танца зал терпеливо рассматривал то танцующих, то подергивающих плечами на первом ряду Гордона и Щипачихина. Сидевший рядом с Андреем Ивановичем физрук Денис Олегович Муравьев (для Мирошкина просто Диня) едва слышно прошептан ему на ухо: «Такое чувство, что у нас не День учителя, а День Ароныча… Затем вновь выступали ученики — читали стихи, пели песни на английском языке, а девушка из десятого класса даже сама себе аккомпанировала на фортепиано. Выступила одна из младших сестер Стелы Гасановой, учившаяся в первом классе. Мрачным голосом, глядя исподлобья в зал, она провыла песню из «Титаника»: «Бог есть, и он знает все». Физруку и историку Гасанову-младшую было только слышно. Ее выступление закрывали от них широкие спина и зад Гасанова-старшего, который, встав с места, восторженно всматриваясь в свое толстое чадо, снимал происходящее на камеру.
Гвоздем концерта стал канкан в исполнении учительниц. На сцену выскочили несостоявшаяся жена Мирошкина Алка, нестареющая душой Наталья Юрьевна Глухова, не желавшая стареть учительница физкультуры, у которой, несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, был роман с Муравьевым — ровесником Мирошкина, молоденькая библиотекарша Наташа и кто-то из англичанок, сменявшихся столь часто, что имя плясуньи учитель истории не успел пока узнать. Они были одеты в специально сшитые по этому случаю платья, даже на ногах женщин красовались красные подвязки. Роль «шантеклера» исполнял «физик» Николай Сергеевич, поступивший в школу незадолго до прихода туда Мирошкина с неамбициозной целью доработать пять лет, остававшихся ему до пенсии, и вот теперь вовлеченный неутомимой Натальей Юрьевной в нескончаемые школьные представления и конкурсы. Разновозрастный кордебалет, участницы которого к тому же ощутимо различались по росту и весу, запрыгал на ненадежной сцене, рискуя ее попросту провалить. Все происходящее вызвало волнение у Эммануила Ароновича — с момента начала рискованного номера в фигуре директора угадывалось внутреннее напряжение. Впрочем, переживал он вовсе не за сцену — его беспокоила реакция на происходящее со стороны Щипачихина. Но поводов для беспокойства не было — депутат был в полном восторге, а с окончанием прыжков на сцене вскочил со своего места и энергично зааплодировал. За ним поднялся Гордон, завучи, а далее — весь зал. Номер имел оглушительный успех, и Мирошкин не сомневался, что теперь он будет видеть его часто — на всех общешкольных праздниках. Канкан ставил точку в программе, зрители потянулись к выходу
