Неужели и вправду прошел всего один день? Точнее, уже два – ведь сейчас за полночь… Касс сдерживается: бóльшую часть пути превышает разрешенную скорость всего миль на пятнадцать. Чувствую, как начинает сказываться нагрузка прошедшей недели; вскоре я расстегиваю ремень безопасности и кладу голову Брэну на колени. Его ладонь ерошит мои волосы, затем ложится мне между лопаток – теплая и сильная.
Засыпаю еще до ближайшей остановки.
Следующее, что помню, – это как его большой палец почесывает мне за ухом. Ощущение странное, немного сводит с ума и не способствует ясности мыслей.
– Элиза, проснись, – мягко просит Эддисон.
– Я прслась, – бормочу в ответ.
– Раз ты не можешь выговорить проснулась, значит, на самом деле не проснулась, – услужливо замечает Мерседес.
С трудом поднимаю руку и отпихиваю Рамирес.
Брэн помогает мне принять сидячее положение. Ну как сидячее: я потихоньку сползаю обратно. Мрак вокруг автомобиля разгоняет все больше и больше источников света. О, мы вернулись в Куантико.
Въезжаем в гараж – не совсем пустой, но определенно не такой забитый, как в рабочее время.
– Иана разместим на диване Вика – нравится это Иану или нет – и дадим Уоттс знать, что мы вернулись, чтобы она могла нас отчитать, – говорит Касс. – Как только хоть немного проснешься, следуй за нами.
– М-м-м-угу-м-м-м…
Помогаем Иану выбраться с заднего сиденья. Он морщится от яркого света ламп в гараже и надевает солнечные очки. Очень жалею, что не поехали прямо в Манассас и что я не держала рот на замке, когда было сделано это предложение. Иану нужно нормально отдохнуть сегодня ночью. И, наверное, принять обезболивающие.
Брэн возвращается на свое место и усаживает меня на колени. Утыкаюсь лицом ему в шею, игнорируя царапающую щетину. Его большой и указательный пальцы массируют мои напряженные шейные мышцы.
– Кажется, я забыл сказать спасибо, – бормочет Брэн после долгого молчания.
– Даже не вздумай.
– Элиза, спасибо не за расследование.
– А… Что?
Он фыркает – почти смеется. Смех рокочет в его груди, не вырываясь наружу.
– За то, что ты сделала для меня. Я вечно капризный колючий козел. Но даже я не могу не заметить, как вел себя всю эту неделю. Не думаю, что кто-то осудил бы тебя, если б ты отстранилась. Но ты поступила иначе. Подошла ко мне и помогла удержаться на ногах. Te amo[92], Элиза Стерлинг, и не хочу никогда принимать твою помощь как нечто само собой разумеющееся. Так что неважно, считаешь ли ты, что я должен благодарить или нет, – все равно скажу спасибо за все, что ты для меня сделала за эту ужасную неделю. Te lo agradezco de todo corazon[93].
Теперь я определенно проснулась, а глаза затуманили слезы. Я никогда не сомневалась, что Брэн любит меня – он демонстрировал это тысячью способов, но редко говорил вслух. Как, собственно, и я сама. Мы проводим столько времени на работе, с командой или семьей, что странно говорить об этом вслух чаще. Потому слова «я тебя люблю», когда мы их произносим – всегда серьезным тоном, никогда не мимоходом, – становятся особенно важны.
Сажусь прямо, чтобы поцеловать Брэна в кончик носа:
– Я тоже люблю тебя, H`aim Sheli[94].
Раздается назойливо громкий звонок рабочего телефона. Бормочу ряд ругательств на пяти языках. Брэн же только смеется, вытаскивает гаджет из футляра и протягивает мне.
– Стерлинг слушает.
– Значит, Кирни с Рамирес, очевидно, неспособны отвечать сами за себя, – раздается женский голос. Через секунду понимаю, что это Уоттс. – Полагаю, это означает, что ты тоже там.
– Вы рекомендовали Рамирес составить график и выгуливать меня согласно ему.
– Заходи к нам. Примешь душ, потом накормим тебя.
С этими словами Уоттс отключается. Окажись я сейчас рядом, она, наверное, протянула бы мне протеиновый батончик.
Тащим с собой сумки. Брэн бросает свою на стол и направляется в конференц-зал поговорить с Виком. Я же беру сумку, которую приготовила мне Прия для встречи с Дэвисом, и иду в душ. Мерседес следует за мной с коробкой липкой пленки для перевязки. Закалываю волосы и принимаю самый быстрый (не считая тех, что в лагере скаутов) душ в жизни. Выхожу, переодевшись в чистое, и Мерседес меняет повязку. Оставшиеся волдыри быстро уменьшаются, что радует.
– Накрасишься сама, а я разберусь с прической, – велит она и тянется ко мне щипцами для завивки, опять позаимствованными бог знает у кого из агентов.
Через пятнадцать минут возвращаемся наверх – как раз в тот момент, когда приносят кучу китайской еды. Все остальные направляются в конференц-зал, а я сворачиваю к своему столу – положить сумки. Когда присоединяюсь к остальным, Вик встает и заключает меня в знаменитые «объятия Хановериана» – теплые, сильные, в меру удушающие.
– Ты хорошо потрудилась, Элиза, – тихо говорит он. – Очень хорошо.
Молча стискиваю его в ответ. Он отпускает меня и протягивает пластиковую тарелку с супом с вонтонами[95].
