К некоторым файлам имеются примечания полиции или ФБР, указывающие, что в дальнейшем родители разошлись. Некоторые события так чудовищны, так болезненны, что браку трудно их выдержать. Порой остаться вместе помогают другие дети, порой супругам удается выстоять самим, но часто боль превращается в яд, и продолжать отношения они уже не в силах.
– Стерлинг…
Конечно, к этому моменту брак уже бывает шатким. Если так и не раскрытое исчезновение совпадает с разрывом отношений или официальным разводом родителей, стоит нарыть побольше информации об отце и матери и их ближайших родственниках. Выяснить, не спрятал ли ребенка кто-то из них, чтобы оставить у себя и причинить боль без пяти минут бывшему/бывшей. Отчаяние, мелочность, одержимость, страх… все это может плохо отражаться на людях.
– ЭЛИЗА!
– Что? – огрызаюсь я, поворачиваясь на стуле и глядя на дверь.
Вот только вместе со мной вращается окружающий мир, и я, пошатнувшись, наклоняюсь вперед. Меня хватают за руки и плечи, не давая упасть на пол и усаживая обратно на сиденье, пока я не касаюсь спинки стула. Когда мир перестает вертеться, оказывается, что передо мной стоят с обеспокоенными лицами Мерседес и Касс.
– Вы вернулись? Я думала, Брэн встретит вас возле Дома.
– Вернулись… – Мерседес прислоняется к краю стола, почти садится, и щиплет себе переносицу. – Элиза, во сколько ты пришла сегодня утром?
– Гм… ты же видела меня утром.
– Значит, просидела тут всю ночь?
Вижу, как чьи-то головы просовываются в конференц-зал в поисках источника звука.
Мое лицо, кажется, пылает.
– Гм… Сколько сейчас?
– Очевидно, восемь утра следующего дня.
Касс чихает от смеха и, когда я впиваюсь в нее взглядом, беззастенчиво пожимает плечами.
Мерседес, качая головой и бормоча под нос ругательства на испанском – слишком быстро, чтобы расслышать их, – выходит из двери и упирает кулаки в бедра, оглядывая помещение. Не считая тех, кому, собственно, положено работать в эти выходные, воскресные утра пользуются популярностью среди адептов Церкви Бумажной Работы.
– Никто из вас, случайно, не кормил Стерлинг прошлым вечером?
В разгар хихиканья только что вошедшая Уоттс тычет пальцем в сторону Мерседес:
– Рамирес, я же говорила тебе: если заводишь питомца, приходится самой кормить его и выгуливать.
– Я охотно прогуляюсь с ней!
Тут же со стороны по меньшей мере десяти столов доносятся определенно женские голоса: «Заткнись, Андерсон».
Мерседес, по-прежнему хмурясь, возвращается в конференц-зал.
– Ты сказала, что пойдешь домой, как только закончишь составлять список.
– Я так и сделала.
– Пошла домой?
– Нет, имею в виду – сказала тебе это.
– Элиза, тебе нужен сторож.
– Я думала, это обязанность Эддисона, – с ухмылкой замечает Касс.
– Вот дерьмо, – издаю я стон. – Пожалуйста, не говорите ему.
– Почему же не говорить?
– Вик учил его, как делать Разочарованный Взгляд. Я не вынесу два таких взгляда в течение суток. И я сказала ему, что скоро пойду с работы домой.
Самодовольный вид Мерседес не сулит ничего хорошего.
– Мерседес…
– Предлагаю сделку.
– У тебя отстойные сделки.
– Если я не расскажу Вику и Эддисону, то расскажу Марлен и Дженни.
Матери и жене Вика. Это может быть… еще хуже.
– Не согласна.
– Тогда расскажу Вику и Эддисону.
– Расскажешь нам что?
– О не-е-ет, – хнычу я. Мерседес с Касс хихикают.
Вик стоит в дверях в мятых джинсах и выцветшей тенниске – единственное отличие от его невоскресного облика. Обветренное лицо доброе и суровое одновременно. За его плечом маячит Брэн. При виде меня он хмурится и, протискиваясь внутрь мимо Вика, спрашивает:
– Это вчерашняя одежда?
– Это сегодняшняя одежда.
– Потому что сегодня все еще вчера, – услужливо добавляет Мерседес. Она вне зоны досягаемости моего пинка.
– Элиза…
Трудно сказать, от кого исходит вздох – Эддисона или Брэна. Когда мы определяли границы между рабочими и личными отношениями, то решили, что нахождение на службе автоматически означает Эддисона и Стерлинг, а не Брэна и Элизу. Однако со временем границы начали размываться: вместо «находиться» – «активно работать». А потом стали размываться еще сильнее. Как и границы между командой и семьей, от которых коллеги избавились задолго до моего прихода.
– Когда ты ела в последний раз? – спрашивает Вик.
– О, это я помню.
Он скрещивает руки на груди с невозмутимым видом, затем слегка морщится, и руки перемещаются чуть ниже. Шрам Вика наверняка натягивается сильнее обычного – признак сильной усталости. Однако сейчас я не собираюсь указывать на это, потому что замечание вернется бумерангом с удвоенной силой.
– Мы ужинали после ухода Галы. Часов в семь-восемь.
– А потом ты что-нибудь ела? Пила?
Подкатываюсь к мусорной корзине и заглядываю туда. Вот только я, по-видимому, не заметила визита уборщицы, так что понятия не имею, были там остатки еды или нет.
А судя по требующей внимания головной боли, вероятно, не пила ничего или совсем мало.
Начинаю понимать, почему Шира настаивала на том, чтобы оставаться моей соседкой по комнате во время всей учебы в колледже, хотя благодаря стипендиям мы могли жить отдельно. Возможно, я выжила только благодаря ей.
