– Вот именно. Мужики жалуются на противоположный пол и даже не догадываются, что женщины тем временем сами недоумевают, когда же вместо этих мудил появятся нормальные мужчины. Эти претензии и сто лет тому назад актуальны были, и тысячу, и миллион. Но человек столько не живёт. У него всего одна жизнь, и она очень короткая. Каждое мгновение жизни бесценно, надо дорожить каждым днём, каждым часом, а у нас люди живут так, словно ждут, когда «эта чёртова жизнь» закончится, не знают, на что её промотать. И дальше что? Они думают, что им новую жизнь кто-то выдаст, которая будет лучше? Если бы русские люди не страдали самомнением и спесью, не имели бы такой тяги к самолюбованию, их нельзя было бы развести на такую лажу. Они бы просто потребовали нормальной жизни для себя, но им внушили, что жить плохо – это хорошо. А чтобы люди не тяготели к изменению жизни, их убедили, что трепотня «о высоком», о радении за трудовой народ Сенегала, которого в природе не существует – это признак большого ума и высокой духовности. Вот они до сих пор и лаются друг с другом в своих коммуналках и бараках на эту тему, не замечая, что собственная жизнь фактически проиграна. Среднестатистический обыватель тратит себя на рассусоливания, что жизнь не та, вместо того, чтобы просто жить. Надо не лаять на караван с обочины, а думать, как попасть туда в погонщики. Нормальный мужик не обсуждает политику и коррупцию – он в них участвует. Нормальный мужик не бредит, что ему не та баба досталась, – он с ней живёт и приятными вещами занимается. Это намного интересней – самому участвовать в жизни, быть игроком в игре, а не болельщиком, который только трясёт пузом с трибуны и орёт о чужой неправильной подаче. Иди сам сделай, как тебе кажется нужным и правильным. Все костерят Ельцина да Горбачёва, так шли бы на их место. Они такие же простые мужики, как и все: один прорабом начинал, другой комбайнёром работал. Они сами себя пропихивали, проталкивали, где надо, у них не было влиятельных родственников и связей с сильными мира сего, поэтому они были вынуждены сами ими стать. Мы живём в эпоху, когда власть перестала считаться божественной: в неё может влезть практически любой. Так надо этим пользоваться, а не ныть, что вот опять кого-то не того выбрали. Но они даже не могут получить рабочий разряд, соразмерный своему возрасту. Я четвёртый разряд получил через пять лет, как работать пришёл, они третий не могли получить к пенсии. Лишь бы ни за что не отвечать и не отвлекаться от игры в духовность. Когда эти «высоко одухотворённые» задохлики попали ко мне в бригаду, для них наступили чёрные времена. В конце концов, накатали на меня высочайшую петицию на пяти листах аж в Партком, чтобы их перевели в другую бригаду «с более одухотворённым» бригадиром. Вся суть их претензий сводилась к тому, что они никак не хотели принять тот факт, что на работу ходят работать. Они на работу ходили покемарить, покурить, потрендеть о политике, ценах и бабах. Перемывать кости всем вокруг могли часами. Рабочими часами, которые им ставили в табель и начисляли за них оплату, хотя они никакой работы не производили. Так сидеть и пиздеть обо всём, что мимо ни пролетит, простительно только бабушкам на скамейке у подъезда, потому что бабушки своё уже отработали, отпахали, отрожали. Отстрелялись. Им – можно. Но откуда у нас столько «бабушек» среди дееспособных мужиков? Они могут сутками сидеть вокруг какой-нибудь железки, на ремонт которой у нормального рабочего уйдёт полчаса, курить среди горючих материалов, тыкать пальцем в газету: «Ить, ведь чё деетси в Ниракагуа! И куды токмо тамошний генсек смотрить? Какие будут мнения, тарищи» или верещать в стиле «а вот вчерась по телевизеру сюжетец был про одну лярву». Прям, глаза стёр, смотревши «на энту лярву». Спрашивается, кто больше лярва? Уж на что я работать не люблю, а и то не смог бы так с ума сходить от безделья на работе.
– Вы не любите работать?
– Нет.
– И Вы так просто об этом говорите?
