— Quid antem vides festucas in oculo fratris tui [78], доктор, — говорит шевалье. — Хорошее изречение. Как вы думаете, оно протестантское или папистское?
На что доктор опустил голову и сказал:
— Шевалье, я сдаюсь. Я был неправ, совершенно неправ.
— А что до крепа, то Уэстон в трауре, — заметил ла Мотт. — Он ехал на похороны в Риттербери четыре дня назад. Да, он мне сам говорил. Он и мой друг Люттерлох, они ехали.
Этот мистер Люттерлох был немец, живший неподалеку от Кентербери, и мосье де ла Мотт вел с ним дела. Он вел дела с людьми всяких званий, и притом дела весьма странные, как я начал понимать теперь, когда мне шел уже четырнадцатый год и я стал большим, рослым мальчиком.
В тот день мосье де ла Мотт посмеялся над подозрениями доктора.
— Священники и женщины — они все одинаковы, разумеется, кроме вас, ma bonne [79] мадам Дюваль, они все сплетничают и верят, когда говорят дурное про их соседей. Я говорю вам, я видел, как Уэстон стреляет, двадцать, тридцать раз. Вечно тащит ружье через живую изгородь.
— Но откуда креп?
— Да он всегда в трауре этот Уэстон, всегда. Стыдно, такие cancans [80], маленький Дени! Больше никогда не думай так. Не делай Уэстона себе врагом. Если б человек сказал такое про меня, я бы его застрелил сам, parbleu! [81]
— Но если он это и вправду сделал?
— Parbleu! Я бы его застрелил тем более! — сказал шевалье, топая ногой. Как только мы остались с ним наедине, он вернулся к этому предмету. Послушай, Денисоль, ты уже большой мальчик; Мой тебе совет — держи язык за зубами. Это подозрение насчет мистера Джозефа — чудовищное преступление и к тому же глупость. Человек скажет такое про меня — прав он или нет, я пускаю ему пулю в лоб. Один раз я прихожу домой, ты бежишь ко мне, я стал кричать и браниться. Я сам был ранен, я не отрицаю.
— Но я ведь ничего не сказал, сэр, — возразил я.
— Да, отдаю справедливость, ты не сказал ничего. Ты знаешь metier [82], которое мы делаем иногда? В ту ночь на шхуне, когда таможенный катер открыл огонь, а твой несчастный дед кричал — ах, как он кричал! Надеюсь, ты не думаешь, что мы пришли туда ловить раков? Tu n'as pas bronche, toi [83]. Ты не испугался, ты доказал, что ты мужественный человек. А теперь, petit, apprends a te taire! [84]
Шевалье пожал мне руку, вложил в нее две гинеи и отправился по своим делам на конюшню. У него теперь было несколько лошадей, и он постоянно разъезжал. Он не жалел денег, часто устраивал у себя наверху пирушки и всегда исправно платил по счетам, которые подавала ему матушка.
— Держи язык за зубами, Денисоль, — повторил он. — Никогда не говори, кто приходит или кто уходит. И запомни, дитя мое, — если будешь болтать языком, птичка прилетит и шепнет мне на ухо: "Он сказал".
Я старался следовать его совету и держать в узде свой беспокойный язык. Я молчал как рыба даже тогда, когда меня спрашивал о чем-нибудь сам доктор Барнард или его жена, и, наверное, эти добрые люди очень обижались на. меня за скрытность. Например, миссис Барнард говорит мне:
— Хорошего гуся несли к вам давеча с базара, Дени.
— Да, гусь очень хороший, мэм.
— У шевалье часто бывают обеды?
— Обедает регулярно каждый день, мэм.
— Он часто встречается с Уэстонами?
— Да, мэм, — с невыразимой болью в сердце отвечаю я. Причину этой боли я, пожалуй, могу вам открыть. Видите ли, хотя мне было всего лишь тринадцать, а Агнесе всего только восемь лет, я любил эту маленькую девочку всей душою и всем сердцем. Ни в юности, ни в зрелые годы я никогда не любил никакой другой женщины. Я пишу эти слова возле очага в своем кабинете в Фэйпорте, а мадам Дюваль сидит напротив и дремлет над романом в ожидании соседей, которые приглашены на чай и на партию в вист. Когда мои чернила иссякнут, и моя маленькая повесть будет дописана, а колокола церкви, которые сейчас призывают к вечерне, зазвонят по некоем Дени Дювале, — прошу вас, дорогие соседи, вспомните, что я никогда не любил никого, кроме этой дамы, и когда настанет час Джоан, приберегите для нее местечко рядом с Дарби.
Между тем последние два года, с тех пор как Агнесу взяли в Приорат, она наведывалась к нам все реже и реже. В церковь она с нами тоже не ходила, так как была католичкой. Наставниками ее были святые отцы. Она в совершенстве овладела музыкой, французским языком и танцами. Такой изящной барышни не сыскать было во всей округе. Когда она приходила в нашу цирюльню, казалось, будто нас почтила визитом настоящая маленькая графиня. Матушка обращалась с ней ласково, дед — подобострастно, ну, а я, разумеется, был ее наипокорнейшим маленьким слугою. Среду (день наполовину праздничный), вечер субботы и все воскресенье я мог проводить дома, а уж как я торопился, как горячо мечтал повидать эту девочку, — это может вообразить всякий джентльмен, чье сердце принадлежит его собственной Агнесе.
