Назавтра она уехала с матерью в Торки за покупками, и я ее совсем не видел. Через три дня мы собирались жать хлеб, это был их последний свободный день до начала уборки. Мне даже это показалось обидным: они там прохлаждаются, а я должен смазывать жатку и без конца направлять ножи этой чертовой косилки.
Погода держалась на славу; мы отправились с косами наверх, на два больших пшеничных поля, сделать первые прокосы, чтобы жатке пройти без помех. Работали поочередно, близняшки и я, вязали снопы вручную, потом снова принимались косить. Нэнси принесла нам ленч и осталась на часок – помогала вязать, но жара стояла страшная, и нам было не до разговоров. Она опять скрылась с глаз долой, когда я зашел в маслодельню попрощаться с миссис Рид.
Дорога домой некоторое время шла круто вверх, вдоль естественной просеки, поросшей по обеим сторонам густыми деревьями и кустами терновника. Здесь всегда было тенисто, таинственно, мрачновато. По левой стороне тянулись старые печи для обжига извести, вырубленные в небольшой полуразрушенной скале. Выше за нею был выгон, в это время года заросший папоротниками и ежевикой, до войны мы иногда устраивали здесь пикники. Затем шел спуск, дорога выравнивалась и приводила в другую долину, потом, примерно полмили, снова шла вверх, и вот наконец – деревня. В тот день я слишком устал, чтобы подниматься на первый холм на велосипеде. На самом крутом участке я вел велосипед вверх, ни о чем не думая, считая шаги. Вдруг что-то зашевелилось там, где за августовской листвой скрывались известковые печи. Над просекой, на тропинке, ведущей от печей вниз, стояла Нэнси. На ней было розовое с белым платье, с рукавами чуть выше локтя – я его уже видел раньше, в нем она выглядела совсем школьницей. Подол был заштопан ею самой, получилось плоховато. Миссис Рид как-то за обедом пошутила на эту тему, и Нэнси наивно задрала подол – показать штопку… на миг я смог увидеть ее ноги повыше колен. Сейчас она взглянула на меня, потом опустила глаза и уставилась на кленовый лист, который теребила в пальцах.
– Ты что тут делаешь?
– А ничего. Гуляю…
– Куда идешь?
– К старому карьеру. Может, да, а может, и нет.
– А я и не знал, что тут можно пройти.
– Тут тропинка есть.
Она теребила, рвала листок, будто ей все равно, пойду я дальше или так и буду тут стоять, разговаривая.
– А я и не знал.
– А это секрет.
Она не улыбалась, но подняла на меня глаза, и я понял – это не просто сообщение, но вызов. Я поставил велосипед поперек дороги.
– Можно мне пойти с тобой? Она пожала плечами:
– Как хочешь.
– Только велосипед спрячу.
Она кивнула. Я поспешно затолкал велосипед в кусты по Другую сторону просеки, потом снова пересек ее и вскарабкался туда, где стояла Нэнси. Не успел я подойти, как она повернулась и зашагала вперед, меж деревьями, туда, где из земли футов на двадцать вверх вертикально вздымались скалы; потом мимо крутых склонов, источенных устьями печей, давно задушенных осколками камня. Нэнси задержалась там, где скала немного отступила, оставив узкий крутой проход наверх. Она остановилась и пригладила платье.
– Давай лезь первый, – сказала она.
Я полез первым. Последние пару ярдов, у самой вершины, было трудновато – пришлось подтягиваться, ухватившись за корень дерева. Оказавшись наверху, я повернулся и протянул ей руку. Нэнси ухватилась за нее, и я вытянул девочку наверх, подумывая, не решиться ли задержать ее руку в своей. Но она отстранилась и снова зашагала вперед и вверх, по более пологому, поросшему густыми деревьями склону. Глянув сквозь листву, я увидел далеко внизу ферму, услышал лай пастушьей собаки и голос кого-то из близняшек, ее успокаивающий. Было безветренно. Платье Нэнси – розовые полоски и букетики роз на спине; белокурые волосы. На ней были разношенные черные туфли – школьные. На босу ногу. Я чувствовал, что меня вводят в сад Эдема.
– Это не настоящий мой тайник.
– А он где?
Она небрежно, на ходу, указала куда-то за ферму:
– А там, наверху, на той стороне. – Потом добавила: – Когда маленькая была.
Я хотел еще что-нибудь сказать, чтобы она еще говорила, но ничего умного придумать не мог, а она быстро шагала к деревьям на восточном склоне холма над долиной, у самого гребня; по правую руку мне виден был выгон в лучах вечернего солнца. Все это было странно, совсем не походило на прогулку, как будто мы шли куда-то с определенной целью. Наконец она свернула в сторону выгона, и вот мы уже пробираемся сквозь зеленые заросли папоротника. По-прежнему она шла впереди. Совершенно неожиданно оказалось, что мы стоим на краю карьера и смотрим прямо на деревню, далеко за долиной. Это было поразительно – неожиданный простор, открытость, замечательный вид. А по отвоеванному у папоротников дерну бегали кролики. Нэнси показала рукой:
– Смотри, вон она, церковь.
Но церковь меня не интересовала.
