Старый профессор очень скупо говорил о своей жене и ее смерти, очень многое осталось недосказанным, и все же у них создалось впечатление, что брак их был по-настоящему счастливым, что этот старик и его покойная жена были людьми очень чистыми, наивными, отторгнутыми и той и другой стороной жизнь их была бы расколота «железным занавесом», если бы не взаимное уважение и любимая работа. Он даже упомянул об этом, хоть и не прямо, когда рассказывал, как сыновья проявили к переезду совсем иное отношение, отразившее и его собственные колебания.
А еще он сказал Дэну и Джейн, что его младший сын, тот, что стал археологом в Соединенных Штатах, фактически сбежал на Запад. Старик улыбался, говоря об этом.
– Он пошел в мать. Характером. Я зову его своим английским сыном.
В его побеге не было ничего драматического. Он проводил отпуск в Лондоне, у родственников матери, и просто не вернулся. Ему как раз исполнилось двадцать пять. Профессор пытался уговорить его вернуться, но не очень всерьез.
– В его возрасте иногда важнее принять решение, чем быть уверенным в его правильности.
Дэн сказал:
– А в другом возрасте?
– Наверное, и в другом.
Джейн спросила, остались ли добрыми отношения между братьями.
– Да, мадам. – И добавил: – Теперь, во всяком случае. Ганс, мой старший сын, доктор, знаете, он поначалу не хотел мириться с таким предательством. Но теперь он стал мудрее. Думаю, они и сейчас много спорят. Когда встречаются. Но по-родственному.
– А вы не принимаете ничью сторону?
– Мой младший стал теперь немножко слишком американцем. Мы по-разному смотрим на многие вещи. Но почему бы и нет? Мое поколение было слепо, особенно мы, так называемые ученые-историки. И должны за это расплачиваться. А он ни в чем не виноват. И я уже сказал – он похож на мать. Или – на ее родину. – Он улыбнулся им обоим. – Англия – европейский сфинкс.
– Она более известна как европейский больной, – возразил Дэн.
– Если упрямство – болезнь…
– Но в упрямстве ведь нет ничего загадочного, не так ли?
– С этим я не могу согласиться. Для нас, иностранцев…
– Но ваш английский…
О да, разумеется. Я знаю язык. Я понимаю английские обычаи. Я даже полюбил английские блюда – пирог с мясом и почками… – Он замолчал на мгновение, словно смакуя какой-то особый кларет. – Но ваша душа… Это совсем другое дело. – Он предостерегающе поднял палец. – И более всего – в том, что касается свободы. Немец не мыслит себе свободы без правил. Это гораздо важнее, чем наше пристрастие к парадному шагу и военной дисциплине… впрочем, это-то пришло к нам из Пруссии. Но понятие свободы… Это есть у наших философов. У Канта, у Маркса. Есть у Баха. У Гете. Для нас полная свобода – это не свобода. Мы можем расходиться во мнениях из-за того, какими должны быть правила, но не из-за того, должны ли они быть. Дэн улыбнулся:
– Но наша свобода в значительной мере иллюзия. Как мы теперь начинаем понимать.
Старик помолчал несколько мгновений, потом, с добродушной насмешкой, спросил:
– Знаете историю про западногерманского родственника, приехавшего навестить своих в Восточную Германию? Заговорили о политике. Западный немец говорит, что вся жизнь в ГДР диктуется государством, русскими. Они возражают: твоя часть Германии нисколько не лучше. Ведь она – самая американизированная часть Европы. Может быть, отвечает тот, но мы сами это выбрали, по собственной воле, демократическим путем, как англичане и американцы. Ах, говорит его дядюшка, но ведь и мы тоже, мой мальчик, выбрали это по своей воле, демократическим путем. И что важнее, мы выбрали это как немцы. – Кирнбергер кивнул в ответ на их улыбки и продолжал: – Я думаю, главное здесь – против кого направлен этот анекдот. Мне его рассказывали, критикуя восточных немцев. Но мне кажется, он может быть истолкован и в их пользу. Это, видите ли, зависит от того, как вы определяете явление, противоположное свободе. Для нас это – хаос. Для вас…
– Власть?
Он кивнул:
– Это и есть истинный занавес между Востоком и Западом. Мне так представляется. Мы жертвуем частью нашей свободы ради порядка… наши лидеры, правда, утверждают, что ради справедливости, равенства и прочего. А вы жертвуете частью порядка ради свободы. Ради того, что вы называете естественной справедливостью, индивидуальными правами человека. – Он вдруг улыбнулся, словно опасаясь, что беседа становится слишком серьезной. – А можно, я вам еще одну историю расскажу? Она антианглийская, но рассказал мне ее ваш соотечественник. Много лет назад.
– Конечно.
