Он улыбнулся ей в ответ, но в тоне ее прозвучали неприятно-практичные ноты. Она смотрела мимо него, на оживленную публику за другими столами. Даже восточноевропейцы, казалось, несколько утратили обычную скованность. Теперь Дэн и Джейн ждали, пока подадут второе, сидели молча, словно муж и жена, давно привыкшие друг к другу, старше всех здесь присутствующих. Она и правда загорела, и правда выглядела значительно моложе. Да еще это платье… когда они только направлялись к столу, Дэн заметил типично французский жест Алэна Мэйнара, выражавшего свое восхищение.
В верхний салон они поднялись почти последними. За столиками было столько народу, что казалось, яблоку негде упасть. Салон был украшен гирляндами, а из членов команды собрали небольшой самодеятельный оркестр. Среди музыкантов они заметили тихоголосого официанта-нубийца, обслуживавшего их столик: сейчас, в национальной одежде, он склонялся над двумя барабанами. В оркестре были еще один ударник, человек с тамбурином, и еще один – с ребеком391; кроме того, там были микрофон и динамик; грохот стоял невообразимый. Дэн и Джейн подождали с минуту у стеклянных дверей, наблюдая, потом решили – нет. Зашли в бар, взяли по бокалу бренди и прошли в конец палубы, к другому – небольшому – салону, двери которого выходили в солярий. Они ожидали, что там не будет ни души, но неожиданно обнаружили там старого профессора.
Они заметили, что он не выходил к обеду. Иногда он пропускал очередную трапезу, а может быть, ел один, у себя в каюте. Сейчас он сидел в углу салона, на столике перед ним стоял стакан и бутылка минеральной воды; старик читал книгу. Однако, когда они вошли, он поднял глаза и чуть наклонил голову в знак приветствия.
Дэн сказал:
– Шум для нас, пожалуй, слишком велик.
– Сочувствую. Моя каюта – прямо под оркестром. Так что я сегодня бездомный.
И он рассказал, что судовая компания разрешила ему занять каюту подальше от машинного отделения – сон у него очень чуткий; зато в такие вот праздничные вечера за покой в будни приходится расплачиваться. Дэн спросил, не позволит ли профессор угостить его бренди. Старик отказался – у него небольшой приступ несварения. Но, пожалуйста, он будет рад, если они посидят с ним, он читает, просто чтобы убить время. Книгу ему одолжил кто-то из его подопечных. Они видели – книга на немецком, а профессор сказал, что это – краткий перечень достижений ГДР в области экономики с момента раздела страны. Он некоторое время рассматривал обложку, затем улыбнулся своей чуть двусмысленной улыбкой:
– Не совсем легкое чтение.
– Вы часто ездите на родину? Он покачал головой:
– У меня там сестра. И сын с внуками. Это все, что теперь тянет меня домой.
– Вы, должно быть, находите там множество перемен?
– Сами на них напросились. – Он помолчал. – Особенно мое поколение. Полагаю, нам нечего жаловаться.
Джейн спросила, чем занимается его сын, оставшийся в ГДР.
– Он – врач. Как мать и дед.
– Вы должны им гордиться.
– Да, он ведь хирург. Глазной. Говорят, очень хороший.
Но им послышалась в его голосе чуть заметная нотка отцовского разочарования: веление судьбы было принято, но без особой радости.
Джейн осторожно спросила:
– Вы жалеете, что он так далеко живет?
Старик пожал плечами:
– У него там работа, друзья… а у меня здесь по меньшей мере мои воспоминания. – Он скупо улыбнулся Джейн. – Которые вы на днях несколько разворошили, мадам.
– Как это?
– Вы сочтете меня излишне сентиментальным.
– Ну пожалуйста.
Он помешкал.
– У бедных пациентов моей жены очень часто не было денег, чтобы заплатить ей. Они тогда приносили маленькие подарки. Иногда – нитки бус вроде тех, что вы купили у мистера Абдуллама. Как археолог, я говорил ей, что они никакой ценности не имеют. Но она отвечала… То, что вы произнесли тогда в лавке, мадам. И еще что-то было – в том, как вы касались бус. В вашем голосе… – Он сдержанно улыбнулся Дэну. – Я расчувствовался. Извините меня.
Дэн дал понять, что извиняться не за что. Джейн внимательно рассматривала собственные колени. Все трое молчали. Потом она подняла глаза:
– Знаете, я завидую вашей жене, профессор. Она смогла многое сделать, а не просто сочувствовать.
– Сочувствовать – это тоже много. Многие и на это не способны. Увы.
– Она умерла здесь, в Египте?
– В Германии. В Лейпциге. После войны.
– Вы там войну провели?
Старый профессор покачал головой, и тон его стал более мрачным:
– В Палестине. В британском лагере для интернированных.
И так, постепенно, отвечая на их вопросы и явно почувствовав их искренний интерес, он стал более подробно рассказывать о своем прошлом – совершенно бесстрастно, словно это был не он сам, а некая историческая достопримечательность, почти так же, как в Фивах он рассказывал им историю царицы Хатшепсут.
