– Идем. Пока я не заморозил тебя до смерти и в буквальном, и в переносном смысле.
Она медленно вытянула руки из карманов, позволив ему поднять ее на ноги, и осталась стоять так, не отнимая рук. Лица ее он видеть не мог.
– Если бы только я могла объяснить…
– Это не имеет значения.
– Ты ни при чем. Это все я.
Она сжала его ладони, и минуту-другую они так и стояли, ни слова не произнося. Потом она высвободила свои руки и снова засунула их в карманы пальто. Наконец они направились к дверям отеля. Но прежде, чем войти в полосу света, падавшего из дверей, Джейн остановилась и, впервые с начала их разговора, посмотрела Дэну в глаза:
– Дэн, ты не думаешь, что завтра мне лучше лететь прямо в Рим?
– Если ты хочешь, чтобы я никогда в жизни тебя не простил, – улыбнулся он.
Она вглядывалась в его глаза серьезно, без улыбки, потом потупилась, не убежденная его словами. Тогда он сказал:
– В любом случае это будет несправедливо по отношению к Ассадам. Теперь, когда они обо всем позаботились.
– Ну просто…
– А мне послышалось, кто-то здесь говорил о безграничной дружбе.
В конце концов она все-таки неохотно кивнула, соглашаясь. Он шагнул к ней, положил руки ей на плечи и поцеловал все еще склоненную голову.
– Ты иди. А мне надо выпить. Всего один бокал. В одиночестве.
– А мне хочется купить тебе все содержимое этого бара.
– Какое тщеславие! Иди ложись.
Она пошла, но в дверях обернулась – посмотреть, как он стоит там, в полутьме. Это был полный сомнения взгляд, будто она все еще хотела спросить, уверен ли он, что ей не следует завтра же улететь в Рим, и в то же время – как ни парадоксально – в нем была и обида, будто ее незаслуженно, словно наказанного ребенка, отослали спать. И она ушла. Он отвернулся, постоял у балюстрады на краю террасы, дав Джейн время взять у дежурной ключ от номера и подняться к себе. В действительности пить ему не хотелось, просто он старался избежать неловкости при прощании на ночь у дверей в коридоре, уставленном торжественными медными вазами с аспидистрами. Он чувствовал себя странно спокойным, почти удовлетворенным, будто тяжкая ноша наконец-то свалилась с плеч. Слово было произнесено, и то, что стояло между ними, пусть даже это не было его – или Элиота – знакомым совокупным призраком, растаяло.
Пару минут спустя он поднялся в свой номер и заставил себя упаковать вещи для завтрашнего путешествия. Ничего не произошло, все это был сон, придуманная сцена. Но что-то в нем все прислушивалось, не раздастся ли стук в дверь, не встанет ли у Двери темная фигура, и само собою придет решение, не требующее слов: так было бы в сценарии, где сжатое до предела время торжествует над медлительным упорством реальности; но Дэн еще и боялся, что такое может случиться, понимал – это будет неправильно, слишком легко.
Его обуревали противоречивые эмоции, складываясь в уравнение, не поддающееся решению, слишком сложное при его слабом знании математики чувств. Уязвленное самолюбие – ведь его отвергли; банальное утешение, что отказ, по всей вероятности, не вызван физическим отвращением; нелепость происходящего; абсурдность ее попытки представить отказ как благо для него самого; ужасающая негибкость ее устоявшихся представлений о нем и о себе самой; растущее влечение к этой женщине; ее неловкое предложение завтра же улететь в Рим: как они далеки друг от друга, как на самом деле близки… а Дженни… а Каро… у него опускались руки. Может быть, так, как есть, – лучше всего: между ними осталась тайна, загадка, упущенная возможность.
В темноте, улегшись в постель, свершив это еженощное возвращение в материнское лоно, он некоторое время лежал, глядя в потолок; потом грустно улыбнулся сам себе: улыбка была прямо-таки метафизической – его потенциальное «я» улыбалось «я» реальному, идя с ним на мировую. Ты выживешь, уцелеешь – ведь ты англичанин: ты от младых ногтей знаешь, что все, в конце концов, лишь комедия, даже если мишень для насмешек – ты сам, и твой великий шаг во тьму – всего лишь шаг с terra firma421 на кожуру от банана.
Проснулся Дэн на заре, гораздо раньше, чем было нужно. Несколько минут он лежал, наслаждаясь царившей в отеле тишиной, в сером свете, пробивавшемся сквозь шторы, пытаясь вернуть ускользающий сон. Но ему сразу же вспомнился его вчерашний поступок, и теперь он не чувствовал ничего, кроме отчаяния обреченного. Впереди ждал долгий день, переезды, отъезды, прощания. Его обуревали печальные воспоминания о прежних отъездах, о пробуждении утром в последний день школьных каникул в пасторском доме, обо всем том, что символизировала собой свежеотглаженная тетушкой Милли накануне и теперь ожидавшая на стуле ненавистная школьная форма.
