Джейн снова посмотрела ему в глаза, в ее взгляде была и печаль, и застенчивость, будто Дэн сейчас был Энтони тех времен или тот священник, к которому она тогда так и не пошла; и он понял, что это и есть та непонятная причина, из-за которой ее тайна не соединяет их, а барьером встает между ними, словно то, что когда-то было запретным и преступным, до сих пор таким и оставалось.
Где-то за окнами снова залаял злосчастный пес, и Дэн опять вспомнил Т. С. Элиота – «…пусть будет Пес вдали отсюда…», но не мог заставить себя вспомнить, что же там дальше, сознавая, ощущая всем своим существом близость этого странно девического, желающего его и не желающего тела, которое он сейчас обнимал, обнимал, вопреки всем былым противоречивым личинам, какие на публике надевала на себя Джейн, – профессорской жены, сдержанной и холодной англичанки средних лет… теперь так тревожаще обнаженной – не только в прямом смысле этого слова.
– Простыни сырые.
– Ну и пусть…
– Хочешь, просто полежим вот так, обнявшись? Она покачала головой и закрыла глаза.
Ноги у нее были совсем холодные, но тело горело. Она позволила ему притянуть ее к себе и снова спрятала голову у его шеи. За ее пассивностью Дэн чувствовал душевный разлад, смятение мыслей в темной глубине мозга. Прошло с полминуты… но вот, в ответ на движение, которое он и не пытался сдержать, ее рука скользнула ему за спину, а в следующий миг Джейн приподняла голову, чтобы он мог поцеловать ее губы, и не было больше в ней ничего девического. Она смогла наконец отдаться во власть Эроса, уступить поцелуям, ласкам, ощутить страсть, позволить открывать себя снова. И вот он наверху… в глубине матраса под ними застонала изношенная пружина. Руки Джейн опустила, они безвольно лежали по бокам тела, но ногу она согнула в колене, шатром натянув простыню, впуская его в себя, словно ее плоть желала этого, но руки не могли с нею согласиться.
Когда на несколько минут чувство физического наслаждения поглотило обоих, Дэну показалось, что кто-то еще явился и овладел ее телом. Не потому, что она оставалась пассивной: руки ее ожили, стали отвечать на его ласки; но каким-то парадоксальным образом именно руки делали все похожим на некий ритуал, уступку физиологическим условностям. Впервые в жизни ему захотелось, чтобы его партнерша заговорила, захотелось узнать, что же она на самом деле чувствует. Он отбросил простыни и одеяла, и его глаза, уже привыкшие к темноте, вглядывались в ее лицо, ища ответа… но даже когда тела их слились в одно, лицо ее ничего ему не сказало. Тело ее возбуждало гораздо сильнее, чем он ожидал, – в тусклом свете печки оно казалось, нет, было совсем юным: изящные руки, небольшие груди… и эти ее черты явились словно еще одна, последняя тайна, тщательно хранимая ею, еще одна несправедливость.
Все получилось совсем не так, как он мечтал; им не удалось достичь той неплотской, не-физической кульминации, духовного единения, к которому он стремился, которое могло бы растопить все сомнения. Джейн оказалась мудрее – ведь она этого не ждала… впрочем, в глубине души он все-таки ощущал, что обманут: почему она не попыталась сотворить то, чего не ждала? Но, в конце концов, она ведь не просто утешала его, не просто потакала его желаниям. На краткий миг в ней возобладало женское, чувственное начало… она жаждала обладать, жаждала, чтобы обладание продлилось. Как только они разъединились – он еще не успел разомкнуть объятие, – объяснение пришло к нему в форме грамматической категории лица: все как бы происходило в третьем лице, а ему так хотелось, чтобы в первом и втором.
А еще осталось чуть обидное чувство разницы в возрасте: погибла иллюзия, что они могут вот так, запросто, обрести друг друга. Иллюзия оказалась слишком никчемной, недолговечной, инфантильной. Может быть, потому-то он в последние годы и предпочитал женщин моложе себя – эти юные особы, эти Дженни не успели созреть настолько, чтобы не соответствовать мифу собственного тела.
Он чуть отодвинулся и подложил локоть под голову, другой рукой все еще обнимая Джейн. Она открыла глаза, смотрела в потолок. Глаза были сухи, по-прежнему погружены во внутренний мир и, казалось, подтверждали то, чем только что были заняты его собственные мысли. Не в его силах изменить сказанное ею. Выходило так, что она позволила ему «заняться любовью», чтобы продемонстрировать, что истинная любовь между ними невозможна. Наконец он прошептал:
– О чем ты думаешь?
Она улыбнулась, повернула к нему лицо, чуть различимое в тусклом голубоватом свете.
– О том, как мне хочется, чтобы завтра никогда не наступило.
Во взгляде ее все-таки была нежность, что-то вроде признания.
– Значит, ты рада, что наступило сегодня?
– С тобой так хорошо. – Она протянула руку и сжала его пальцы.
– Согрелась? – Она кивнула, все еще улыбаясь. – А почему ты передумала?
– Хотела, чтобы ты не думал, что все из-за этого.
Он поднял к губам их соединенные руки, поцеловал ее пальцы.
– А я вовсе не готов удовлетвориться единственным доказательством. Ведь я теперь знаю, как ты эротична.
