Она пожелала арабам спокойной ночи. Дэн прощальным жестом поднял руку, и они вышли в коридор. У закрытой двери своего номера Джейн остановилась, понурив голову, будто знала – что она теперь ни скажет, не сможет его удовлетворить.
– Ну хотя бы позволь мне самому выключить эту чертову штуку.
Она замешкалась, потом молча кивнула головой и открыла дверь. В лицо им ударил чад. Дэн задержал дыхание и, присев у древней печки, повернул краник на подающей керосин трубке. Она текла и была вся мокрая. Потом повернул забитое сажей колесико – пламя вспыхнуло на миг, фыркнуло, чад поднялся столбом. Дэн поморщился.
– Давай я попрошу открыть другой номер.
Джейн молча смотрела в пол, засунув руки глубоко в карманы пальто. Он подошел и встал перед ней.
– Джейн?
Очень медленно она высвободила руки в перчатках из карманов и нерешительно протянула их ему. Ее голова в зеленом платке, который она не успела снять, была низко опущена, будто Джейн все еще собиралась с ним спорить. Он взял ее руки в свои. Она сказала еле слышно:
– Это ничего не изменит.
– И все же?
– Мне так холодно, Дэн.
Он улыбнулся – ее слова прозвучали чуть ли не оскорбительно, словно эта ее уступка зависела всего лишь от температуры и он ничем другим не мог ей помочь.
– Все тепло этой бесплодной земли – твое.
Она стояла неподвижно, словно и вправду замороженная; но вот ее руки в перчатках сжали его пальцы:
– Я приду… через минуту.
Он наклонился, поцеловал ее укутанную платком голову, сжал в ответ ее затянутые в кожу пальцы, вышел из комнаты и отправился в ванную. Когда он шел назад по коридору, дверь ее номера была закрыта. Его номер тоже пропах керосином, но не так сильно; зато в комнате теперь было тепло. Дэн присел было – выключить печку, но передумал, разделся и забрался в холодную постель. Простыни были грубыми на ощупь, неглажеными и явно сырыми. На потолке от голубого пламени печки играли, словно фосфоресцируя, блики. Он услышал, как Джейн прошла по коридору в ванную, потом вернулась к себе. Дверь ее комнаты захлопнулась, и наступила тишина. Он думал о Дженни, о предательстве; о мостах, о пропастях, о бесплодных землях. Тишина была слишком долгой. Уже пять минут прошло с тех пор, как она вернулась к себе, гораздо больше времени, чем могло понадобиться, чтобы раздеться; значит, она противится всеми силами души. Он боялся, что она вообще передумает. Представил, как она сидит на краешке кровати, полностью одетая, не в силах пошевелиться.
Подожду еще минуту, решил он, и принялся считать; но тут ее дверь тихо отворилась и так же тихо закрылась. Джейн вошла. Дэн приподнялся на локте и в первый момент испугался, что она пришла сказать «нет» – на ней было пальто; но вот она повернулась – закрыть дверь, и он понял, что пальто она надела вместо халата. Джейн быстро подошла к кровати и одним движением сбросила пальто прямо на стул, где уже лежала его одежда. Миг – и она скользнула под приподнятое им одеяло. Уткнулась лицом ему в шею, как только он привлек ее к себе, и вдруг это первое соприкосновение их обнаженных тел, эта склоненная голова сказали ему гораздо яснее, хотя он и так это знал, что ему доступно, а не просто уступлено это тело: исчезло время, потерянные годы, ее замужество, материнство, исчезло все, кроме юного тела той девушки, какой она когда-то была. Острое до боли воспоминание, новое переживание того, как это было когда-то, в тот единственный раз, до всех многочисленных раздеваний, до всех других постелей, притупивших это воспоминание… падение из интеллектуального и общего в физическое и интимное… поразительная простота, восхитительный шок, удивление, что человека вообще может интересовать какое-то иное знание, какие-то иные отношения. Они лежали вот так, обнявшись, минуту или Две, потом он поцеловал ее. Она ответила, но он почувствовал если и не физическую застенчивость, то не преодоленную еще сдержанность. Дэн чуть ослабил объятие, и они лежали так, нос к носу, словно дети.
– Что тебя так задержало?
– Когда я была католичкой, мы называли это молитвой.
Но ее глаза и губы улыбались, и он чувствовал аромат духов -
признак более мирской тщеты.
– О нас обоих?
– Больше всего о тебе.
Он погладил ее бок под одеялом.
– У тебя кожа замечательная. Ты совсем не изменилась.
– Ты не можешь помнить.
– Еще как могу. – Он отыскал ее руку, пальцы их переплелись. – А ты – нет?
– Не физически.
– Эмоционально?
Она долгим взглядом посмотрела ему в глаза.
– А ты помнишь ту ночь в Тарквинии? Купались ночью, а потом спали вчетвером в одной комнате?
– Очень четко помню. Она опустила глаза.
– Вот тогда я это помнила.
– Расскажи.
– Тогда я поняла, что все еще люблю тебя. – Глаз она не поднимала. – Собиралась сказать об этом Энтони, когда мы вернулись в Англию. Не смогла. Хотела исповедаться. Но и этого не смогла сделать. Не могла решить, что больший грех: что я все еще люблю тебя или – что считаю это грехом.
