Джейн глубоко вздохнула, словно не в силах принять столь простое и оптимистическое обещание, и некоторое время не поднимала глаз от земли. Потом ее рука поднялась и легла на его ладонь, все еще лежавшую у нее на плече.
– Дэн, мне нужно остаться здесь одной на минутку. Иди вперед, ладно? Я тебя догоню.
Его встревожило и смущение, звучавшее в ее голосе, и сама просьба.
– А что случилось?
– Я хочу сделать кое-что. Побыть одна. Это не займет много времени.
– Не подходи к щенкам. Она может…
– Я знаю.
Он попытался прочесть выражение ее лица, заглянув сбоку, но профиль ее ничего ему не сказал. Он сжал на миг ее плечи и медленно зашагал назад, в сторону еле видной отсюда гостиницы. Его одолевало любопытство, а вместе с ним странное смущение; но вот, пройдя шагов тридцать-сорок, он не выдержал – оглянулся. И был поражен: Джейн сидела на песке, спиной к нему, опираясь на одну руку и подогнув ноги; опустив низко голову, она рассматривала что-то перед собой. Дэн остановился в беспредельном удивлении; подумал – может, она молится, но стесняется встать на колени как надо, боясь, вдруг он обернется и увидит.
Ему никогда не забыть этого необыкновенного, прямо-таки сюрреалистического зрелища: пронзительный ветер теребит меховой воротник ее пальто и уголок головного платка; опустошение и руины кругом, обступившие долину холмы с угрюмыми сторожевыми башнями на вершинах, безмолвная спина Джейн, сидящей словно перед невидимой скатертью, расстеленной для пикника; и странное эхо – отзвук Тсанкави, там, на другом краю света, и Дженни, собирающая черепки в селении индейцев пуэбло. Но поза Дженни не была застывшей, она была хотя бы рационально объяснима. А Джейн казалась прикованной к месту. Это походило на в высшей степени эксцентричный рекламный кадр, из тех, что производят гораздо большее впечатление, чем сам фильм, в котором этот кадр появляется лишь мельком.
Он очень медленно прошел еще с дюжину шагов и снова оглянулся. Джейн уже поднялась на ноги и шла к нему. Он ждал, пытаясь по ее лицу отгадать, чем она занималась. Но лицо ее ничего не выражало, пока она не подошла совсем близко; тут она состроила гримаску и остановилась.
– Мои глаза выглядят хуже некуда? Он пожал плечами и улыбнулся:
– Ветер.
Подходя к нему, она вытянула в его сторону руку, как бы побуждая идти дальше. А он ждал объяснений, как общих, так и конкретных: что она там делала, какое решение приняла, к чему они оба в результате пришли? Но все ограничилось ее рукой. Они прошли рука об руку шагов пятнадцать – двадцать в полном молчании, потом она сжала его пальцы:
– Расскажи мне об отвлекающем поведении.
– Вот тебе идеальный пример. Ее рука снова сжала его пальцы.
– Говори о чем угодно, Дэн. Только не обо мне.
Через полчаса, в гостинице, когда они снова сидели за кофе, Дэн нисколько не лучше знал, что происходит в душе у Джейн. На обратном пути они в конце концов немного поговорили о Пальмире, о том, чего не успели друг другу о ней сказать. Типично туристская беседа старых друзей – ведь они вместе учились в Оксфорде… во всяком случае, так это представлялось ему, приведенному в замешательство неразрешимой загадкой: фигура Джейн, сидящей на песке, эмоциональный взрыв, предшествовавший этому… а как быстро потом она пришла в себя! Как будто, пока она там сидела, она приняла новое, вполне ординарное решение – больше не досаждать ему «как последняя невротичка». Однако она больше не делала попыток установить между ними ту ужасающую дистанцию, что опустошила сегодняшнее утро: они как бы вернулись назад, к тем отношениям, какие установились на Ниле, к тесному товариществу. Лабиб и другие двое мужчин были здесь же, в столовой, так что нужно было играть роль; но Джейн, казалось, ушла в себя настолько, что не нуждалась в этом. Он чувствовал, как трепещет в ней та магнитная стрелка, и ему хватило ума не допытываться, куда она теперь указывает.
Это состояние длилось и тогда, когда Лабиб повез их по окрестностям. Сначала – в захудалый крохотный оазис, где находился музей; он вернулся к машине, как только передал их в руки гида, который должен был сопровождать их все утро. Иссохший старик в изношенном костюме, гид говорил на беглом, хоть и старомодном французском языке. Он знал свое дело, даже слегка иронизировал над тем, что говорил, и они вполне разделяли его настроение, осматривая бесчисленные каменные головы, которые древние жители Пальмиры так любили водружать на своих могилах: стена за стеной были уставлены сомкнутыми рядами голов, странно самодовольных и каких-то викторианских; множество вдов знатных римских граждан в самых парадных своих украшениях, множество серьезного вида джентльменов, похожих одновременно на Катона441 и мистера Гладстона442. Дэн наблюдал, как к Джейн возвращается ее «египетская» манера поведения, ее явно развлекали некоторые комментарии гида, и она охотно откликалась.
Un beau visage d'entrepot, n'est-ce pas, madame?443 Вполне ординарное, вечное, довольно приятное лицо торгового агента.
