После того как он отправил Дженни письмо из Италии, он позвонил Милдред – предупредить об этом, а потом еще раз – чтобы узнать, пришло ли оно. Оно пришло. Милдред сухо сообщила ему, что вынуждена «делать за него его грязную работу», но он, разумеется, знал, на чьей она стороне. Сейчас он ничего не сказал. Они поднялись на террасу и вошли под кроны грабов, образующих зеленый туннель вдоль стены дома. Дженни неожиданно потянула Дэна за руку, резко остановив его, словно у меловой черты.
– Тут я попрощаюсь с тобой, Дэн.
Она встала перед ним, словно молоденькая племянница перед дядюшкой после праздничного угощения: улыбка, взгляд прямо в глаза.
– Спасибо, что был со мной, Дэн. Во всех смыслах. И я думаю, что второй вариант этой сцены получился значительно лучше, чем первый набросок.
– Но как ты собираешься?..
– Если пройти через этот туннель, а потом по въездной аллее, попадаешь прямо на Хэмпстед-лейн. Там легко взять такси. – Она опять улыбнулась. – А я, пожалуй, пойду домой одна.
С минуту они оба стояли, словно застыв, первой сделала движение Дженни – легко коснулась губами его губ, позволила ему на кратчайший миг обнять ее и прижать к себе, и вот она уже идет прочь. Дэн стоял, глядя ей вслед, почему-то чувствуя, что его провели, даже чем-то обидели – ведь это она решила уйти… и это заставило его понять, что на самом деле; в темных глубинах души его собственное решение не было таким уж окончательным. У начала ступеней, ведущих вниз, ярдах в пятидесяти от него, Дженни оглянулась, чуть подняла руку и махнула ему, прощаясь, точно они расставались всего на несколько часов и она опаздывала на какое-то деловое свидание. Она отвернулась прежде, чем могла увидеть, что и он поднял руку в ответ. Дэн глядел, как она удаляется: шерстяная шапочка, замшевое лоскутное пальто, коричневая плетеная сумка – идет вниз по склону, по зеленой траве, к горбатому мостику через ручей и снова вверх – по другому склону, к лесу. Больше она не оглядывалась. Он прошел несколько ярдов назад, сел на пустую скамью и все смотрел ей вслед – на крохотную фигурку с сумкой, – пока она не ушла навсегда из его жизни; он закурил сигарету и продолжал смотреть на прирученный спокойный пейзаж, ничего не видя перед собой.
Его горе было много сильнее, чем он ожидал; он почти решил, что обманулся, считая, что наконец-то, в последние два месяца, пришел к пониманию самого себя, к пониманию, которое только что пытался передать ей; что попался в собственные сети, стал кем-то, кем на самом деле вовсе не был. Словно он, высосав из ее раны яд того настроения, в котором Дженни пришла в «пивнушку», сам отравился этим ядом. Наконец он встал, прошел под грабами вдоль дома, но, дойдя до въездной аллеи, вместо того чтобы пойти вверх к выходу на Хэмпстед-лейн, последовал примеру двух других посетителей и, смутно припоминая, что здесь должна быть картинная галерея, вошел в дверь. Он бродил по залам маленького дворца, фактически ни на что не глядя, пока, совершенно случайно, в самом последнем зале, не оказался перед знаменитым поздним автопортретом Рембрандта.
С полотна глядел печальный, гордый старик, и в его вечном взгляде виделось не только ясное понимание того, что он – гений, но и сознание, что всякий гений неадекватен человеческой реальности. Дэн смотрел ему в глаза. Казалось, портрету неловко здесь в этой уютной гостиной восемнадцатого века, возвещать истину, ради отрицания которой и создавалась подобная обстановка. Высшее благородство этого искусства, плебейская простота этой печали… бессмертный, угрюмый старый голландец… глубочайшее внутреннее одиночество, выставленное на всеобщее обозрение… дата под рамой, но – неизбывное присутствие, настоящесть, вопреки времени, моде, языку общения… оплывшее лицо, старческие глаза в покрасневших веках – и неутолимое зрение провидца.
