– Ему не так повезло, как некоторым другим. Помимо всего прочего, на его попечении жена и трое детей.
– Ну ладно. Ты права. – Каро упрямо рассматривала ковер: она снова брала препятствия, только на этот раз похоже было, что наездник забыл, какое именно препятствие нужно брать следующим. – Скажи мне, что тебе в нем нравится?
– Он печальный. И добрый. Сам по себе. И такой благодарный.
– Еще бы. Она помолчала.
– А еще – с ним можно поговорить.
– Это упрек? – Она потрясла головой, но не очень убедительно. – Давай выкладывай начистоту.
– Серьезно поговорить.
– О чем?
– О чем угодно. О том, о чем с тобой я говорить не могу. И с мамой тоже.
– Например?
– Ты, кажется, никак не можешь понять, что можно любить вас обоих. При всех ваших недостатках и ошибках. – Прежде чем я успел рот раскрыть, она продолжала: – Я прекрасно знаю, какой она может быть стервой. Но знаю и то, что у нее есть основания – пусть и вполовину не такие значительные, как она сама полагает, – считать тебя самовлюбленным эгоистом. Дело не только в вас двоих. Это всей семьи касается. Мы, кажется, столько всего предали анафеме, столько всего похоронили…
– Ты же знаешь, что произошло.
– Да я же не о прошлом. О том, что я чувствую по отношению к вам обоим. Сейчас.
– А он – слушает? – Она кивнула. – И у него это серьезно? – Она ничего не ответила, и мне пришлось подыграть ей: – Если это не слишком старомодно звучит.
– Он чувствует себя виноватым… Перед женой.
Я не очень-то поверил в это, поскольку подозреваю, что чувство вины, как и порядочность, – слишком привлекательный и удобный предлог, чтобы не воспользоваться им к своей выгоде.
– А если в один прекрасный день он решит, что ни в чем перед ней не виноват?
– Ну, голову я пока не потеряла. Об этом речи нет.
Мы долго молчали. Я допил оставшееся в моем бокале виски; Каро так и не притронулась к своему.
– Он об этом должен был мне позвонить?
– Мы с ним обсуждали такую возможность. Он прекрасно понимает, что ты должен чувствовать.
– А ты?
– Сначала – нет, не понимала.
– Ты считаешь, у меня самого рыльце в пуху, не правда ли?
– При чем тут это? Никто об этом и не думает.
– В самом деле?
– Папочка, я вовсе не страдаю из-за того, что ты по-прежнему привлекателен как мужчина. Я понимаю, ты никак не можешь быть Эндрю.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Я знаю, ты с презрением относишься к миру, в котором он живет. Но как отец он гораздо лучше тебя. – Она помолчала. – Может, просто потому, что он всегда рядом. И умеет ладить с мамой.
После довольно долгой паузы я сказал:
– Ты, кажется, полагаешь, что я презираю всё и вся, Каро.
– Ты надеешься, что каждый станет думать и чувствовать так же, как ты. – Она опять помолчала, потом добавила: – Да я ни в чем тебя не виню; ты скорее всего прав насчет Флит-стрит, но… – Она снова покачала головой.
Я не понял, винит она мою работу или мой характер; упрек был вовсе не нов, хотя никогда раньше стрела не падала так близко к цели. Единственное утешение, что за всем этим Каро, должно быть, скрывала какие-то собственные сомнения.
– Обещай мне по крайней мере, что ты, когда выйдешь замуж, заведешь себе не одного ребенка.
Она испытующе заглянула мне в глаза:
– Почему ты это сказал?
– Потому что единственные дети всегда прежде всего поглощены собой. Но вдобавок им трудно себе представить, что кто-то другой может реально в них нуждаться. И дело не просто в том, что для этих других у них времени не хватает.
– Я имела в виду только твою работу. – Она грустно улыбнулась. – Во всяком случае, уже поздно менять тебя на кого-то другого. – Она протянула мне свой бокал: – Не хочу.
Я перелил его содержимое в свой. Каро поднялась и подошла к камину. Остановилась там, ко мне спиной.
– Ты сердишься, что он сам тебе не сказал?
– Я понимаю, это вовсе не легко. Только не надо было ему лезть из кожи вон, чтобы выставить себя трагическим неудачником. Кого он дурачит, хотел бы я знать.
– А мне казалось, что ты-то его сможешь понять. Ты сам всегда… – Она резко оборвала фразу.
– Продолжай. Момент истины.
– Ты сам не очень-то рекламируешь собственные профессиональные успехи.
– В основном потому, что насмотрелся на киношных деток, приученных к постоянному восхищению и не способных ни о чем судить критически.
– Я только недавно осознала, как успешно ты меня запрограммировал. А на работе многие считают – мне повезло, что у меня такой отец.
– Просто они на жизнь смотрят через газетные вырезки.
Каро с минутку помолчала.
– Когда Бернард ноет, у него это гораздо убедительней получается. На него вечно все нападают. А на тебя – никто никогда.
– Деточка, это ведь только подтверждает мою правоту. Мужчины средних лет, может, и кажутся зрелыми, знающими и всякое такое. Но когда они заводят себе подружек твоего и Дженни возраста, они все это утрачивают.
В глубине души они остаются растерявшимися подростками. Так и живут в вечном страхе. Паникуют.
– Ну а ты-то с чего паникуешь?
