– Да, сэр, но только не в этом случае, – возразил Рейсон. – В деле замешан лишь один мастиф. Кстати сказать, во всей стране их осталось всего девять. И знаете что… – Он выдержал паузу для пущего эффекта. – Ни один из этих девяти не ступал на землю Эссекса. Тут есть над чем задуматься, верно?
– Вздор! – не выдержал Карслейк. – Вчера вечером вы официально заявили мне, что в отсутствие Стреттона побывали в его коттедже и сняли отпечатки пальцев, которые совпали со следами, оставленными в машине Крауча. Вы также упомянули, что привлекли эксперта-почвоведа и так далее, но, разумеется, не пожелали рассказать, как обнаружили этот коттедж.
– О, по счастливой случайности, как всегда! – не без ехидства отозвался Рейсон, но заметив, как огорченно вытянулось лицо Карслейка, смягчился: – Видите ли, сэр, моя племянница любит разглядывать витрины…
– К черту вашу племянницу! – взорвался Карслейк. – Простите, Рейсон, у меня это вырвалось случайно. Естественно, я не хотел никого обидеть, но вы опять пытаетесь со мной хитрить, заговаривая зубы рассказами об этой молодой особе. Мы можем оставить ее в покое?
– Ладно, – ухмыльнулся Рейсон. – Попробуем подойти к делу с другого конца. Вам случалось видеть мастифа?
– Д-да. Конечно. Еще бы. Жуткие создания! Только не говорите, что ваша племянница их разводит, а то я разрыдаюсь.
– Нет, такого мастифа она никогда прежде не видела, как и вы, сэр! – Рейсон заговорил сбивчиво, торопливо, захваченный потоком собственных мыслей. – Но то, что увидела, ее так поразило, что она вошла внутрь и справилась о цене. – Наклонившись вперед, Рейсон обратился к шоферу: – Джордж, вы не могли бы повернуть назад и отвезти нас на Стрэнд? Нам нужен дом девятьсот шестьдесят восемь.
Машина остановилась перед магазином, украшенным затейливой вывеской с надписью «Собачий клуб». В затянутых драпировкой витринах были устроены полукруглые альковы, и в каждом из них возлежала собака. Рейсон обвел глазами витрины и с досадой воскликнул:
– Ее нет! Может, внутри?
В магазине, приветственно кивнув продавцу, Рейсон направился в кабинет владельца, увлекая Карслейка за собой.
– Мистер Браддел, это мой начальник, старший инспектор Карслейк. Не могли бы вы показать ему ту собаку, что показывали моей племяннице, и повторить все, что говорили мне?
– Конечно. Нашлись желающие купить эту собаку, и мы собирались завтра ее увезти… если, конечно, она не нужна Скотленд-Ярду.
– Нет, спасибо. Она уже потрудилась на благо отечества.
Мистер Браддел проводил посетителей в длинную комнату с многоэтажными рядами клеток, в которых сидели собаки всех видов и мастей.
– Смотрите, мистер Карслейк!
– Куда? – недоуменно нахмурился тот, пытаясь отыскать взглядом мастифа.
Рейсон указал на средних размеров пса с белой мохнатой шерстью и весьма необычной головой.
– Что это за порода? – удивился Карслейк.
– Помесь пастушьей собаки с мастифом, – отозвался мистер Браддел.
– Слышите, сэр? – вмешался Рейсон. – Пастушья собака – мастиф! Мастиф – пастушья собака! Вот вам и пример собачьего образа мысли.
– Щенков принес нам один фермер из Эссекса, который понятия не имел, что это за гибрид. Мы тоже не догадывались, пока щенки не подросли и голова не обрела свою форму.
– Моя племянница увидела двух таких щенков в витрине, – вставил Рейсон, – и случайно упомянула о них за чаем.
Когда мужа убивает любовник жены с ее молчаливого согласия, англичанам вспоминается дело Томпсон – Байуотерса 1922 года, и снова вспыхивает спор, следовало ли повесить Эдит Томпсон[4]. То сравнительно недавнее дело стало хрестоматийным примером старого как мир преступления.
Дело Чондри – Ламберта 1936 года, в сущности, почти ничем от него не отличалось. Филлис Чондри, которой в 1922 году было всего десять лет и которая, вполне возможно, никогда не слышала о своем прототипе, во многом походила на Эдит Томпсон, однако, в отличие от печально знаменитой пособницы убийцы, к суду не привлекалась. Более того, она благополучно вышла замуж за Джеймса Ламберта, устроив пышный свадебный прием в доме своего отца, где, помимо друзей и родственников с обеих сторон, присутствовали два фотографа. Было и подробное описание торжества в местной газете, и все атрибуты респектабельности, необходимые представителями среднего класса, но все это стало возможным лишь потому, что Артура Чондри заблаговременно убрали со сцены.
