Ламберт попытался промокнуть ей щеки батистовым платком, но она протестующе отстранилась и, достав пудреницу, ловко и быстро стерла следы слез, что вернуло ей присутствие духа.
– В машине был мой несессер из крокодиловой кожи? Я отдавала его в мастерскую, починить, и Артур сказал, что заберет его по дороге.
– Да, и твой пурпурный шарф. Я осмотрел машину… потом. Не думай о мелочах.
Филлис промолчала, и Джеймс спросил:
– Тебя что-то тревожит?
– Артур… в машине?
– Нет. Не забивай этим голову.
– Я подумала… может, забрать несессер? Если в машине никого нет, его могут украсть.
Бедняжка! Она совершенно утратила чувство реальности. Забрать несессер? И полиция немедленно выйдет на их след!
– Мне не пришло в голову захватить его, – отозвался Ламберт, не желая с ней спорить.
– Это красивая вещь, – вздохнула Филлис. – Я была безумно расстроена, когда порвала кожу, но Артур сказал, что мастер зашьет аккуратно и будет совершенно незаметно.
Если бы Джеймс хоть что-нибудь понимал в смене настроений Филлис, то ни за что не поверил бы ее россказням об «убийстве из милосердия». Всего лишь час назад он убил ее мужа, и теперь жизнь их обоих зависела от того, насколько убедительным покажется ее рассказ полиции. Неужели в эту минуту она могла искренне беспокоиться о каком-то несессере? Это казалось непостижимым, немыслимым. Ламберт решил, что Филлис прибегла к невинной уловке, чтобы избавиться от мыслей о «всяких ужасах», как поступила бы на ее месте любая женщина.
– Артур заплатил за него сто двадцать фунтов – все принадлежности из настоящего золота!
– Ну надо же! Я и не знал, что подобная вещица может стоить такую уйму денег.
Филлис продолжала увлеченно рассказывать о несессере, но Джеймс не слушал, озабоченно поглядывая на часы, хотя временами поддакивал, не прерывая щебета безутешной вдовы, – воспоминания о несессере весьма успешно отвлекали ее от опасных мыслей. Полчаса, которые он провел в доме за бокалом виски, отдавая дань памяти покойному мужу Филлис, истекли, а оставаться дольше было бы рискованно. В гостиной он задержался еще на десять минут, не решаясь уйти, а потом, уже надев плащ, помедлил в холле в надежде, что полиция застанет его выходящим из дома.
– Как только я уйду, поднимись в спальню и переоденься. Спустишься к полицейским в пеньюаре. Скажешь, что я зашел выпить глоток виски, и поведаешь обо всем, кроме того, о чем я предупреждал.
– Я буду храброй, – пообещала Филлис. – Ради тебя.
Ламберт не стал спорить. Инстинкт самосохранения подсказал ему удачный ответ:
– Ничего другого я и не ожидал! Ты у меня смелая. Завтра я буду гордиться тобой еще больше, чем сегодня. Уверен, ты справишься. Что тебе полицейские? Если кто-то в минуту опасности и теряет голову, то ты не такая.
Джеймс покинул дом за десять минут до полуночи. Филлис послушно поднялась в спальню, а четверть часа спустя, в элегантном бледно-лиловом неглиже, открыла дверь суперинтенданту и сержанту местной полиции.
Сержант хорошо знал свое дело: до него доходили все окрестные сплетни, – потому успел коротко изложить своему начальнику основную суть, опустив лишние подробности. Полицейские ожидали обнаружить преступный сговор в стиле Томпсон – Байуотерса, и поведение миссис Чондри лишь укрепило их подозрения.
Увидев их, она изобразила должную степень тревоги. Суперинтендант и сержант попросили разрешения войти в дом, и хозяйка проводила их в гостиную. Ей хватило благоразумия хранить молчание. Появление полиции в доме в полночь обычно не предвещает ничего доброго, и стражи порядка вправе ожидать, что даже ни в чем не повинный человек невольно занервничает. В кабинете миссис Чондри повернулась к ним и застыла, будто собиралась с силами, чтобы услышать страшную новость.
Суперинтендант произнес заранее заготовленную короткую речь, сообщив вдове, что ее муж убит.
Она негромко вскрикнула, прижав ладонь ко лбу, затем проворно приложила к глазам воздушный кружевной платочек, извинилась, надломленным голосом предложила мужчинам присесть, а потом не без изящества, но как будто без сил, упала на кожаный диван. Разбросанные на нем подушки выгодно оттеняли нежный лиловый цвет ее пеньюара, а кружевной платочек, как выразились бы театральные критики, приковал к себе внимание зрителей.
И суперинтенданту, и сержанту случалось видеть плачущих женщин, и не раз, поэтому в известном смысле их можно было считать экспертами по женским рыданиям. И сейчас оба могли авторитетно заявить, что ажурный платочек миссис Чондри – вещица совершенно бесполезная – играл лишь декоративную роль. Между тем их пытались убедить, будто эта тряпица осушала обильные слезы. В деле все явственнее проступали черты печально известного прецедента Томпсон – Байуотерса. Немного выждав, сержант начал обычный допрос, основанный на уже установленных фактах. Филлис отвечала четко и правдиво.
– Если я правильно понял, миссис Чондри, – вмешался суперинтендант, – муж сказал вам утром перед уходом на службу, что заедет за вами в танцевальный зал после собрания в клубе «Гринфеллоуз»?
