— Знаешь, бизнес — это как ребёнок. И когда ты его выращиваешь, даже если он не совсем легален, какая-то часть тебя всё равно к нему привязывается.
Удивлённо приподнимаю бровь. Слова звучат странно, особенно если учесть, что говорим о контрабанде.
— Как можно строить долгосрочную стратегию и прочно привязываться к такому бизнесу? — осторожно интересуюсь.
Вьетнамка бросает на меня снисходительный взгляд мудрой женщины:
— Ты даже не представляешь, какой процент бизнесов в нашем регионе по вашим меркам не совсем легален!
— Но ведь это всё равно наказуемо. Как и везде.
— Да, ух нас тоже штрафуют и сажают, — До Тхи Чанг делает ещё один глоток. — В особо тяжёлых случаях даже к смертной казни прибегают. Наказания очень похожи на ваши по законодательству. Но всё-таки между нашими странами есть отличия.
— Расскажи. Мне интересно.
Вьетнамка прикусывает губу, её взгляд устремляется куда-то вдаль за окно:
— У вас в Китае ваш председатель продлил себе полномочия до пожизненных, — медленно произносит она. — А личные симпатии у товарища Си рано или поздно сменяются антипатиями. Он, как в своё время русский Сталин, постоянно тасует окружение как колоду карт, опасаясь заговорщиков и попыток сместить его.
Обмениваемся понимающими взглядами. По большому счёту, тема — табу в Китае, но мы на одной волне.
— В этом я с тобой соглашусь, — киваю, — хотя здесь не принято рассуждать о таких вещах вслух. Даже если в комнате только два человека, зачастую собеседник машинально напрягается от подобных разговоров. Продолжай.
— Он понимает, что рано или поздно постареет и физически не сможет тянуть работу на своём посту. И именно он будет тормозить развитие страны. Но ему, честно говоря, плевать на это. Главное — рулить и рулить, держась за власть зубами. Так будет продолжаться, пока он не умрёт или пока его не «уйдут», скажем так.
Облокотившись о подоконник рядом с До Тхи Чанг, я тоже смотрю вдаль, обдумывая её слова. Некоторое время молча смотрим на город, каждый погруженный в свои мысли. Затем вьетнамка неожиданно произносит:
— Извини, если задеваю твои патриотические китайские чувства. Си, может, и слабоват как экономист и хозяйственник. Но как интриган в борьбе за власть внутри партии, где каждый готов по головам пройти, он очень даже профессионален.
— Не переживай, ты не ущемляешь моих чувств, — абсолютно откровенно отвечаю ей. — Большая часть молодёжи с тобой согласна. Возмутились бы разве что офисные работники за пятьдесят, переехавшие в провинцию из деревни. У них в лучшем случае одно высшее техническое образование за плечами.
— Разве этого мало, чтобы всё осознать? — удивляется До Тхи Чанг, поворачиваясь ко мне.
— Они грамотные лишь в первом поколении, — поясняю я. — В далёких деревнях кроме телевизора и радио других развлечений нет, уж поверь мне. Знаю по собственному опыту. Через эти каналы власть как раз и диктует людям, что правильно, а что нет. Представь, какой в результате кругозор и мировоззрение у них и их пожилых родителей.
— Получается, они впитывают всё, как губка, — задумчиво вздыхает вьетнамка.
— Вот такие люди и составляют электорат товарища Си. Но никак не китайцы, знающие больше одного языка, у которых в голове потенциально больше одного высшего образования.
Я отхожу от неё и опускаюсь в кресло. До Тхи Чанг провожает меня внимательным взглядом.
— Есть и у нас понимающие люди, — продолжаю. — Но большинство из них по понятным причинам предпочитает жить за границей. Они даже в посольстве не появляются без крайней необходимости — сейчас крайне не приветствуются любые споры с генеральной линией партии. Демократический плюрализм эпохи Дэн Сяопина, увы, давно в прошлом… Так в чем же всё-таки отличия, о которых ты говорила?
До Тхи Чанг крутит в руках чашку, прежде чем ответить:
— Паранойя вашего товарища Си на самом деле — вполне здоровый инструмент выживания. Если он не будет своевременно задвигать потенциальных конкурентов, его власть… пошатнется. Ведь сейчас многие быстро набираются опыта — молодые замминистры, главы экспертных групп, тридцатилетние гении из команды Джека Ма. Ты же знаешь о нём?
— Вряд ли в Китае найдётся тот, кто не слышал про основателя Алибабы и его смелые высказывания с критикой финансовых властей страны, — усмехаюсь я. — Ценой которым стала половина состояния, большая часть бизнеса и изгнание из публичного поля. Хотя власти выставляют эту историю в выгодном для себя свете.
— Но его дело живо, — рассудительно продолжает вьетнамка. — Бывшие топ-менеджеры Джека Ма, которых в бизнесе сменили на госчиновников, подают заявки на высокие должности в правительственных структурах. Кое-кто даже побеждает в открытых конкурсах в министерства и госкомпании! Из них выйдут прекрасные начальники экспертных групп, секторов, департаментов. Министры, в конце концов. Рано или поздно.
— Понимаю, к чему ты клонишь.
