— Разберёмся. — Урядник, лукаво ухмыляясь, показывает на дверь: — Закрой-ка покрепче — на крючок.
Иван запирает дверь.
— Итак, есть данные, что твоя жена скончалась от насильственной смерти. Прекрасно, так и запишем.
— Да что вы, господин урядник, ваше благородие! Она простыла, все скажут.
Урядник, не слушая Ивана, строчит протокол, задаёт вопросы:
— Часто бил жену?
— По воскресеньям только — и то легонько. Все скажут.
— Так и запишем.
Перо быстро-быстро бегает по бумаге, мелкие чернильные брызги сыплются вокруг написанного.
— Чем ты ударил её в последний раз? И в какое место?
— А разве упомнишь! Только зря вы всё это затеваете, господин урядник. Говорю — от простуды, от простуды и, есть…
— А вот есть слушок, что ты её этой штукой бил.
Урядник достаёт из-под полатей безмен и, помахав им, говорит:
— Таким орудием быка убить можно. Прекрасно, так и запишем.
Ещё что-то он приписывает в протокол, и, наконец, подсовывает Ивану подписку о невыезде из волости.
— Дальше придётся оформить по всем правилам, и скажу прямо — острога не миновать, — стращает урядник.
Иван держит на коленях перепуганного Терёшу и не сводит глаз с прилизанного, упитанного Доброштанова. Не читая протокола, он дважды выводит свою фамилию в бумагах урядника и уныло говорит:
— Что ж, острог, так и острог. Терёшку вот жаль только, — и, опустив на грудь голову, прячет навернувшиеся на глаза слёзы.
Урядник завинчивает крышку на никелированной чернильнице и прячет её в карман шинели. Закинув ногу на ногу, он закуривает пахучую папиросу.
Развёрнутый протокол лежит на столе, как грозное напоминание. Ивану мерещатся тюремные решётки, суд и дорога на каторгу. Кто знает, как дело повернётся, как и что соседи на него покажут. Есть отчего и приуныть, и есть над чем призадуматься. Урядник курит, искоса поглядывая на убитого горем мужика, и чего-то выжидает. А ждёт он, что вот-вот сам догадается Иван, упадёт ему в ноги и станет упрашивать не судить, не рядить и посулит за это… по меньшей мере последнюю и единственную корову. Конечно, если бы Иван знал, о чём сейчас думает урядник, он без лишних слов и корову и Бурка согласился бы отдать, лишь бы услышать: «Квиты, живи спокойно, никто тебя больше не побеспокоит». Но думы Ивановы путаются и вязнут, как в трясине. Где ему знать, о чём думает сидящий перед ним вооружённый, благополучный блюститель порядка.
Урядник отмахивает кисею папиросного дыма и, в упор глядя на Ивана, вкрадчиво говорит:
— Твоя судьба, Чеботарёв, меня тоже не радует. Невелика корысть — загнать тебя в тюрьму. Ведь я-то тоже человек и крест на шее имею. У тебя вот один сынок, у меня их пятеро. Тут как?..
Иван чувствует какое-то облегчение. А быть может, урядник заигрывает с ним? Не дожидаясь дальнейших рассуждений, поняв урядника с полуслова, он начинает его упрашивать:
— Ваше благородие, господин урядник, не заводите канитель. Всех ваших деток в новую обутку задарма обую, давайте только мерки с ихних ног. Корову не пожалею. Без обряжухи-то к чему мне она. Берите с богом…
Дальше разговор у них быстро налаживается. Урядник рвёт протокол и обрывки сжигает на шестке.
На том и договорились, что сам урядник и дети его будут все в новых сапогах и что Терёшка теперь уже не такой маленький, может обойтись без молока.
Предупредив Ивана не болтать об этой сделке, урядник сел верхом на кобылицу и ускакал.
По пятам запоздавшей осени пришла и закрепилась студёная зима. Иван налаживает розвальни и каждое утро по мягкому снегу ездит в лес, рубит сухостойные осины, привозит и складывает вокруг избы, запасая «тепло» на целый год. Длинные зимние вечера он сидит за верстаком на липке, усердно работая на перекупщиков.
Соседи даже стали забывать, когда они в последний раз видели Ивана пьяным. Бывая в селе, Иван продавал сапоги, покупал кожу, иногда две и, не глядя в сторону казёнки спешил домой.
Алексей Турка не раз находил его задумчивым и, случалось, говорил:
— Выпьем, Иван, горе забудется.
— Нет, не забудется. Хватит, попито. Целый пруд водки вылакал я на своём веку, а толк какой?
Стал иногда думать Иван о женитьбе. Нужна была хозяйка в доме. Хлеб печь Иван не умел, да и не хотел, считая это делом бабьим. Питались они с Терёшей милостынями. Иван покупал у нищих куски по тридцати копеек пуд. Любил Терёша порыться в бесчисленных кусочках — милостынях, разложенных на столешнице. Выбирал он себе по вкусу — то с пшеном, запечённым в ржаное тесто, то с вяленой репой.
— Привыкай, Терёша, ешь на здоровье. Из ста квашней у нас хлебец. Своего не будем кушать, пока не женюсь.
Нищие-зимогоры часто приходят на ночлег к Ивану. Безымённые, беспаспортные, тёмные люди. Называют они друг друга не по имени, не по фамилии, а кличками: Додон, Рваная губа, Обабок, Бухало, Полиско… Не пугают их ни лютые морозы, ни летняя жара, и никакие болезни не задевают их. Казалось, сама смерть боится зимогоров. В большинстве они выносливые, крепкие, средних лет холостяки. Острые на язык, резкие на руки. Про себя они говорят:
— Что ж, лето под кустом лежим, зимой по миру бежим.