— Благодарю за науку, не случится со мной больше подобный грех никогда! И ещё могу совет дать вам, молодой человек, ежели понадобится позолоту от серебряных листов отделить и слить в один кусок, есть тому делу специалист, живёт он на Власьевской улице, каргопольский уроженец Иван по прозвищу Крестолей. Прежде он кресты медные отливал, да на фальшивых деньгах запинку сделал и десяток годков на каторге до самой революции оправданье себе находил, знатный умелец по золоту…
— Ступай, ступай, — показывая на дверь, строго сказал Терентий. И, когда Немиров вышел, он поглядел ему вслед, покачал головой, подумал: «Гораздо скорей можно все церкви и тюрьмы сровнять с землёй, как поётся в одной песне, но куда трудней и длительней придётся вытравлять «родимые пятна» прошлого из сознания людей. Главное, надо достичь такого положения, чтобы у каждого советского гражданина интересы государственные были превыше интересов личных, имущественных…».
Терентий в раздумье прошёл из угла в угол, сел за стол, снял трубку с телефонного аппарата и позвонил Разумовичу:
— Товарищ старший следователь! Пуд серебра и три фунта золота сдано коменданту. Старика я решил отпустить…
Чеботарёв вышел на балкон, откуда была видна река Вологда до самого фрязиновского поворота. Старик Немиров сидел без фуражки в лодке, лениво пошевеливал вёслами и каждый раз, поравнявшись с прибрежными церквями, истово крестился.
— Ханжа! Старый лицемер! — сорвалось с языка Чеботарёва. — Был бы ты помоложе годков на двадцать-тридцать, проучил бы я тебя по всей строгости закона…
Весёлое летнее солнце высоко поднялось над бывшей семинарией, что за рекой против губернской прокуратуры.
На душе у Чеботарёва было легко и радостно. Молодые годы, свежие силы, заманчивое, широкое поле деятельности. Мысленно устремлённый в будущее, он невольно подумал и проговорил:
— Поживём и поработаем, как следует, чорт побери!..
…А через месяц после того, как над Вологдой пролетал из Берлина, в Токио немецкий цеппелин, Терентий, по обыкновению заглядывая в свободное вечернее время в читальный зал губернской библиотеки, однажды просматривал иностранные иллюстрированные журналы.
В одном из них, на двух страницах в разворот, был помещён фотоснимок Вологды, сделанный с птичьего полёта. Фотография была чёткой, явственной. И Терентий с интересом стал рассматривать: вот она, от Прилук до Турундаева узкая река Вологда, изгибами, пересекающая город на две части; тонкой жилкой тянется речонка Золотуха. Стены соборного кремля, сад с длинным прудом и горкой; каменные дома стройными рядами сходятся к центральной площади, на которой вокруг церкви скопилась множество народа. Терентий вспомнил, по какому случаю собрался в то раннее утро народ. На углу улицы Володарского, возле киоска, он приметил две беленькие точки. Да ведь это же они с Разумовичем стояли тут в тот самый час, оба в белых рубахах!.. Терентию стало смешно. Жаль, кроме слова «Вологда», из текста под фотоснимком он ничего не может перевести на свой русский язык. Обратился к научному работнику библиотеки.
Сухощавая косматая женщина, в пенснэ, пояснила:
— Этот снимок, как вы правильно поняли, сделан немцами во время их перелёта на цеппелине из Германии в Японию. Корреспондент, не лишённый наглости и способности клеветать, здесь пишет: «Мы специально, избрали маршрут над северными древними русскими городами и сёлами, чтобы убедиться в сохранности уклада старой живей в этой большевистской стране. И мы убедились, судите по фотографии: в старинной Вологде по-прежнему имеется множество церквей. Вера в бога здесь настолько сильна, что молящиеся не вмещаются в церкви, о чём свидетельствует грандиозная толпа людей, собравшихся на площади…».
Переводчица улыбнулась и от себя добавила:
— Конечно, тут ни слова не сказано о том, что это наши вологжане снимают колокола и перестраивают церковь в кинотеатр…
Терентий сначала возмутился, потом не смог удержаться от смеха. Отложив в сторону прилизанный немецкий журнал, он проговорил гневно:
— Одним словом, за границей корреспонденты утешают себя и своих хозяев клеветой по нашему адресу, пускают пыль в глаза своим читателям. Что ж, собака лает — ветер носит. А у нас, советских людей, своя путь-дорога. И никакие, ни большие, ни малые буржуазные псы, тявкающие из заграничных подворотен, не испугают и не собьют нас с правильного пути…