— Обувайся потуже, одевайся похуже, броди дольше да неси больше. За башмачки, и туфельки фунтиков бы тридцать ржицы. А тебе есть захочется — зайди в любую избу, руку протяни да христа помяни — вот тебе и хлеба кус.
Иногда Терёша уходил далеко от Попихи, носил на руке скрипучую корзину и прикрывал в ней милостыни своим потрёпанным пиджаком. В это время ему очень не хотелось встретить кого-либо из знакомых. Он стеснялся быть нищим, хотя бы и временным. Однажды он сел отдохнуть на обсохшем пригорке возле дороги. Пахло прелой прошлогодней травой, солнышко пригревало тепло и ярко. С пригорка, на котором начинали зеленеть редкие осины, виднелся, изгиб Кубины, за изгибом — ровное плёсо, по нему медленно подавались плоты леса. Река делала ещё поворот и уходила из виду, прячась в пушистые берега, обрамлённые, как бархатом, хвойным лесом. Терёша сидел на пригорке и, обогреваемый солнцем, любовался на окружающую природу. С утра обойдя несколько маленьких деревушек, он очень устал. Съев кусок чёрствого хлеба с мякиной без соли, он потянулся к корзине за другим куском, порылся, выбрал милостыню покрупней. Спешить ему было некуда. С меной по наставлению Михайлы дело у него не клеилось. Идти к хозяину с пустыми руками — быть обруганным. Терёша разулся, повесил на куст отсыревшие портянки, сапоги положил под голову, а корзину с кусками и тремя парами дешёвой обуви поставил рядом с собой. Затем он лёг на спину, закрыл лицо фуражкой. Скоро он заснул и долго ли спал — этого Терёша осознать не мог. Проснулся, когда услышал над собой чей-то голос:
— Вставай, парняша, а то прохожие всё твоё добро-растащат.
Терёша открыл глаза. Перед ним на тропе стоял незнакомый бородатый мужчина с сумкой на боку, переполненной бумагами. Он, видать, далеко шёл, потому как голенища его сапог доверху покрыты болотной торфяной грязью, а болот поблизости не было. Чёрный чуб, похожий на воронье крыло, выбивался из-под его выцветшей шляпы и льнул к потному морщинистому лбу.
— Земля холодная простудишься, — предостерегающе заговорил прохожий и спросил: — Нет ли у тебя, парень, спичек?
— Нет, они мне не для чего.
— Ладно, придётся потерпеть без курева. Обувайся да пойдём вместе.
— А ты куда?
— На Высоковскую запань. Сегодня, знаешь, какое число? — спросил незнакомец.
— Кажется, первое мая.
— Не кажется, а так точно. А знаешь ли ты, что Этот день при царе рабочие праздновали, собирались тайком, а полиция их разгоняла? То-то, не знаешь, молоденек, откуда тебе знать такие вещи.
— На запани у сплавщиков праздник сегодня? — спросил Терёша, обуваясь.
— Праздник — не праздник, а в конце дня после работы должен быть митинг. Знаешь, что такое митинг?
— Знаю, — протянул Терёша. — Ты думаешь, я газет не читывал?..
По пути к запани разговорились.
— Что это у тебя, парень, в корзине?
— Не знаю, — отвечал неохотно Терёша и нелюбезно добавил: — Я не спрашиваю, что у тебя в сумке.
— Может быть, у тебя хлеб?
— Может быть, и хлеб.
— А может, что другое?
— Может быть, что и другое.
— Ишь ты, какой скупой на слова! Все вот вы, северяне, от мала до велика такие, незнакомого человека дичитесь.
С версту прошли молча. Потом незнакомец опять заговорил:
— Я сегодня не ел, а прошагал от сухонских фабрик вёрст тридцать.
— Так бы сразу и сказал. — Терёша засунул в корзину под пиджак руку и достал три сереньких милостыни.
— На вот, съешь.
— Спасибо! — прохожий обрадовался подачке. — Я так и знал, что у тебя хлеб. В деревне собирал?
— Нет, у нищего купил, — стыдливо ответил Терёша.
— Ишь ты, какой буржуй, хлеб скупаешь! — Прохожий недоверчиво усмехнулся.
Запань расположена на крутом повороте Кубины. С одного берега на другой, наискось, перекинуты бревенчатые боны, скреплённые цепями, канатами и цинками. На левом, более высоком берегу — холодные бараки для сплавщиков. Бараки длинные, дощатые, с редкими небольшими окнами. На вывесках фамилии лесопромышленников: Никуличева, Рыбкина, Малютина. За бараками — сосновый бор, тёмный, величественный, пахучий. Здесь, на прогалине, окружённой высокими, стройными соснами, Терёша увидел приготовленную к митингу дощатую трибуну. Она украшена двумя скудными флажками и гирляндами из еловой хвои. Своего спутника Терёша скоро потерял. После работы с запани шли на митинг сплавщики — молодёжь и бородатые, загорелые мужики. Позади них пёстрой толпой тянулись женщины. У многих на плечах закинуты жёрдочки с остроклювыми баграми. Впереди на двух древках несли красное полотнище с надписью: «Долой войну!», «Вся власть Советам». Эти простые и требовательные слова, понятные каждому, дошли из далёкого Петрограда, куда в апреле приехал из-за границы Владимир Ильич Ленин.
Сотни четыре сплавщиков обступило трибуну. Первым на неё поднялся оратор среднего роста и средних лет с измождённым, болезненным лицом. Одет он был в вышитую холщовую рубаху, перехваченную широким кожаным поясом. На ногах «бродовые» сапоги с длинными голенищами, пристёгнутыми ремешками к поясному ремню. Он не спеша снял с головы кожаный картуз, лёгкий ветерок распушил его давно не стриженные волосы.