– Отец оставил его у нас по хозяйству помогать, баранов да овец пасти, а я все ходила мимо, потупив вниз глаза. До чего же мне стыдно то было! А он – то ромашек с поля нарвет, да в ручку двери заткнет, то венок сплетет, а сам – смотрит и улыбается, сдобрив щеки легким румянцем. Однажды говорит мне, мол, будь женой моей. Я чуть со смеху не лопнула. Так и повалилась на траву, схватившись за живот. Едва унялась. Говорю ему, мол, зелен еще, а потом, как осмелела в край, так вообще носом водила. Однако уже тогда я поняла, что есть в нем что-то такое… Как тебе сказать… Стержень. Так и бегал он за мной три года, а я фыркала, пока не настал день, который навсегда стал концом старого и началом нового периода в наших взаимоотношениях.
– И что же произошло? – с нетерпением в голосе спросила внучка. – Не томи же!
– Проснулись ночью, а загон с овцами и баранами то полыхает! Отец с матерью за голову схватились да бегают вокруг, в толк не могут взять, что произошло. Братья едва подбежали к нему, да языки пламени так обжигали, что ринулись назад. Дед твой схватил брезентовое полотно со стога стена, стоявшего за домом, одел на себя, побежал к загону. Скотину то жалко было бы, если бы сгорела. Запор отодвинул, внутрь юркнул и исчез в дыму. Меня холодным потом обдало. Минут пять не было его. Пока все отстойники открыл, ведь расплодилось то голов у нас уже сколько их, потом выбежал в брезенте, и они за ним. Так и спас всех. Загон сгорел, а скотина живой осталась. Вот тогда я и подумала, что это человек, за которого я готова выйти замуж, а день погодя и ему сказала все. Так поженились мы, спустя три года общения, и прожили семьдесят два года.
– И никогда не ругались? – спросила Манька.
– От чего же? Все ругаются! У меня характер еще тот, с перчинкой, – пожилая женщина рассмеялась.
– И как ругань не разрушила вашу совместную жизнь? – удивилась внучка.
– Как-как… – Прасковья Кузьминична закатила глаза, встала со стула и направилась к шифоньеру.
Порывшись в тряпках, пожилая женщина достала газетный сверток и подошла к столу. Положив сверток на плоскую поверхность, она развернула его, и внучка увидела кусок овечьего руна.
– Кусок шерсти? – удивилась Манька.
– Это не простая шерсть, – сказала бабушка, аккуратно проведя шероховатой рукой по мягкому волокну.
Скрипнула дверь. Прасковья Кузьминична и внучка обернулись, на пороге стоял дед, держа охапку дров.
– А мы сейчас его и спросим, – хитро улыбнулась бабушка. – А ну-ка, Тихон Петрович, скажи как нам, что это.
– Руно мира, – ответил дед, хихикнув, и опустил охапку дров возле печки. – Давно его не видел.
– Для чего же оно и какое отношение имеет к семейным ссорам? – с нетерпением спросила Манька.
Дед скинул валенки, подошел к Прасковье Кузьминичне, поцеловал ее в макушку, затем сказал:
– Оно у нас в серванте лежало раньше, на видном месте. Мы как с бабкой поругаемся, бывало, разойдемся по углам, а потом выйдем в зал то, а там руно. Посмотрим, вспомним, с чего все начиналось, и сколько всего прошли, переглянемся, обнимемся и ссоре конец. И так уже больше полувека.
– Эх, – вздохнула внучка, улыбнулась и обняла стариков.
Солнце прогрело уставшую от зимней стужи землю, и из нее не спеша стали появляться первые ростки травы. Затяжные майские праздники обещали быть насыщенными работой в огороде, поэтому на подмогу к старикам Татищевым приехали внуки. И ни к одним к ним. Праздники и каникулы – единственное время, когда проведшие вместе детство мальчишки и девчонки могли встретиться друг с другом, а не только погостить у бабушки с дедом.
Гришка и Ульянка, двойняшки двенадцати лет, влетели вихрем в калитку, оставив по невнимательности ее за собой открытой, затем быстро переместились в дом под восторженные возгласы бабушки и дедушки. Жучка, дворняга коричневого окраса со свисающими по бокам ушами, решила воспользоваться сей возможностью, выскочила из будки и устремилась на улицу. Пропажу обнаружили поздним вечером, когда дед решил показать внукам огород.
– Ах ты, шельма! – закричал пожилой мужчина и устремился в улицу.
Внуки выбежали следом.
– Убежала, – сказала бабка, выйдя на крыльцо с посудным полотенцем в руках.
Гришка и Ульянка поняли, что это их рук дело, вернулись в ограду и притихли. Дед, успокоившись, тоже зашел в ограду и предложил внукам продолжить запланированную прогулку по огороду.
Витиевато струившийся ветерок ласково перебирал ветки молодых кустарников. Солнце то скрывалось за облаками, то выглядывало вновь, рассыпая повсюду свои золотистые лучи. Жизнь шла своим чередом, но, несмотря на это, в воздухе висело какое-то томящее напряжение.
– Дед, прости нас, – не выдержала Ульянка. – Это мы виноваты.
Дед повернулся, посмотрел на внучку, немного помолчал, затем махнул рукой и сказал:
– Надо будет, сама прибежит!
– Ты не обижаешься? – не унималась девочка.
– Нет! – сказал дед, будто обрубил. – Иди, вон, лучше у куриц в курятнике яички посмотри, а мы с Гришкой грядку вскопаем.
